А может, дело вовсе не в сочувствии, но в надежде получить монетку-другую? В Нижнем городе ее супруг был известен бездумной своей щедростью.
Как бы то ни было, он, оскорбленный и униженный, решил, что должен выместить на ком-то обиду, и отправился на Веселые поля Ёсивара…
Его нашли поутру за оградой.
Замерз?
Утонул во рве, что окружал квартал?
Или же… кто знает? Стены, окружавшие Ёсивару, высоки. А стражи на вратах глухи и слепы, ибо те, кто приходит сюда, не желает быть узнанным.
Да и внутри…
У многих юдзё есть опасные друзья, готовые сторицей отплатить за нанесенную обиду.
А проклятый Каито был зол в тот день и привычен срывать злость на слабых.
Кто ж может быть слабее какой-нибудь юной хаси,[10] чье внимание стоит горсть серебра?
Только жена.
Но она, на свое счастье, была далеко…
Дознание длилось недолго.
Несчастный случай.
Был пьян. И бит. И устал, верно, а потому лег спать… замерз… виновных нет, но если госпожа пожелает…
Госпожа желала лишь поскорей схоронить то, что было ее мужем.
Разве не это долг хорошей жены? И она старалась, в веренице обрядов скрывая подлую свою радость.
Свободна!
Наконец-то свободна…
Перед рассветом задышалось легко, будто камень из груди вытащили. Помог ли горький отвар или же что-то иное, но я поняла — буду жить.
Мы будем.
ГЛАВА 4
Я открыла глаза."
"Дневной свет пробивался сквозь узкие окна, затянутые, как мне сперва показалось, мутным стеклом. Но потом я поняла, что это не стекло, а что-то вроде полупрозрачной бумаги.
Я зажмурилась.
И заставила себя сесть, пусть и телом овладела неимоверная слабость. Тяжкий ком в груди и вправду растаял, а горло хоть и болело, но не так сильно, как прежде. Мой рот наполнился вязкой горькой слюной, которую я сглатывала, но без особого успеха.
Я помнила все. Каждую минуту этого странного сна. Более того, я понимала, что его нельзя считать сном в полной мере. Вытянув руки, я убедилась, что это по-прежнему не мои руки.
Те же узкие запястья.
Шрам на сгибе локтя.
Я теперь знала, что это след от раскаленной кочерги, которую мой супруг соизволил прижать, наказывая меня за нерасторопность.
Ее.
Нас.
Проклятие, с этим раздвоением личности что-то надо делать. Шрам был уродлив, а вот другой, нанесенный тончайшим веером, почти красив, будто кто-то начал писать на коже священный символ «Сё», но выронил кисть…
Хорошо, что эта скотина умерла. Боюсь, во мне нет ни толики терпения.
И непонятно, почему Иоко ушла.
