Хватит и на хворост для очага.
Зимы здесь прохладные…
На второй день, когда стало очевидно, что болезнь моя окончательно отступила, я велела оннасю приготовить купальню. И пусть девочка старательно отирала мое тело влажными полотенцами, но это было не то. Не покидало ощущение грязи, да и выйти из комнаты своей хотелось.
Иоко вот предпочитала одиночество, но…
Почему она ушла из тела?
Еще одна загадка.
Если бы тогда, когда жив был подонок, именовавший себя ее мужем, это было бы понятно. Или позже, когда кредиторы растаскивали жалкие крохи былых богатств.
Или когда пришлось умолять матушку о милосердии… но нет, она преодолела все.
И умерла.
От банальной, как полагаю, простуды.
Истощились жизненные силы? Или Иоко так привыкла выживать, что разучилась просто жить? Не знаю. Мне жаль ее, но это не совсем искренняя жалость, ведь ее смерть, неизвестно как, дала мне еще один шанс. Не его ли я хотела?
И вот, получив, постараюсь не растратить впустую.
Итак, я вышла в узкий коридор, перегороженный станами из лакированной бумаги.
Они легко скользили, позволяя преображать дом…
Легкость.
Свежесть.
Запах зимней вишни. Циновки на полу. И те же узкие длинные сундуки вдоль стен. Светящиеся шары на кованых подставках. И солнечный свет, проникающий сквозь полубумажные стекла.
Тишина.
Я знаю, что в доме звуки разносятся легко и что пятеро моих… подопечных? Постоялиц? Они прячутся где-то здесь, и странно, что я ничего не слышу.
Или нет?
Всхлип.
Стон будто бы протяжный.
И вновь тишина… терраса.
Сад."
"Он не похож на те сады из прошлой моей жизни, он будто является продолжением дома. Дорожки. Трава. Россыпь мелких белых цветков.
Холм.
Ручей с крохотным водопадом. Мокрые камни. И синяя стрекоза, замершая над водяной гладью. Здесь даже дышалось иначе, и я остановилась, вцепившись в плечо девочки.
Вдохнула влажный сырой воздух.
Наклонилась, коснувшись воды кончиками пальцев. Мягкая, как шелк… и пахнет цветами. Время вишен давно ушло, но азалии держат оборону.
Скоро осень, а с осенью приходят холода. И сомневаюсь, что холодный дом способен удержать их.
— Идемте, госпожа. — Моя оннасю не отличалась терпением. Матушка непременно велела бы высечь ее за дерзость…
Странная мысль.
Чужая.
И моя в том числе. Когда-нибудь я всенепременно привыкну к этому раздвоению. Надеюсь, что привыкну.
Высокая кадка из дерева шигу наполнена горячей водой. И девочка помогает мне подняться по узкой лесенке.
