Или это было раньше, еще когда моя мать не стала чудовищем? Огонь взобрался по стене. Он уже слизал бумажные окна и крышу успел куснуть, пересчитал черепицу, часть смахнул рыжим крылом.
Искры.
Дым.
Дым наполнял двор, лишая возможности видеть. Разъедал глаза. Забивался в глотку. Я закашлялась, и ушибленные ребра тотчас напомнили о себе.
Выбираться…
…к воротам…
…их должны были открыть и…
Толчок в спину опрокинул на землю. Я растянулась, ссадив о камень щеку. Смех.
И тяжелая ступня, придавившая к земле. Я пытаюсь пошевелиться, но тот, кто меня держит, не даст встать.
Почему не убивает?
Игра.
Демоны любят играть с живыми…
Он позволяет мне вдохнуть и вновь давит, заставляя ребра трещать. Еще немного, и они хрустнут. Или позвоночник не выдержит. А когтистая лапа впивается в волосы. Тянет, заставляя выгибаться. Глупая-глупая девочка. Неужели и вправду думала, что у тебя выйдет?
Воняет гнилью."
"И рык переходит в вой, а рука отпускает волосы, правда, лишив меня пары прядей, зацепившихся за когти.
Но это малая цена. Тяжесть исчезает, а я получаю возможность встать на четвереньки.
И уползти.
Обернуться.
Исиго стряхивает с клинка желтую кровь, которая шипит и плавит камни. А тварь, рассеченная надвое, стремится срастить половины. Она столь уродлива, что я с трудом сдерживаю рвотные позывы.
Шкура оплавлена и покрыта струпьями.
Из них сочится гной.
Он стекает в складки кожи, разъедая их до мяса. Кривобока. Горбата. Она отдаленно напоминает человека, вот только с гротескно вытянутыми руками, на которых блестят чернотой глаза.
Голова утоплена в плечи. И есть лишь рот.
И глаз.
И… руки шарят, но исиго двумя взмахами клинка рассекает их.
— Беги, — кричит он, и голос его звучит набатом. — Ну же…
Бегу.
И спотыкаюсь. Растягиваюсь в пыли прямо у ног одноглазого чудовища. Голое брюхо его колышется, то и дело распахиваясь расщелиной гнилого рта, а глаз, выросший в пупке, роняет круглые алые слезы. Ноги чудища топают. Короткие руки шарят в воздухе, пытаясь ухватить меня, и горсть песка — мое единственное оружие, от которого тварь не успевает увернуться.
Она кривится и разражается тонким визгливым плачем, а я ползу к воротам.
Я к ним доползла.
Почти.
Так мне сказали много позже, когда, вытащив из пыли и грязи, сунули в руки тьеринга. И Урлак, покачав головой, произнес:
— Женщина, почему ты не можешь вести себя тихо?
А я расплакалась и вцепилась в него… и выглядела в этот момент наверняка жалко, но мне было плевать.
