Боги рождались.
И жили.
И он тоже не исключение. Он выбрал женщину, чья жизнь была коротка, как полет лепестка сливы. Он дал ей сил… И все равно даже столетие пред вечностью лишь миг. И пожалуй, та женщина ничем-то не отличалась от прочих. Разве что смеялась звонко. И глаза ее были ярки. И смотрела она на темного бога так, как никто и никогда больше… у нее родился сын, а у того сына — другой… и дочь… и он потерял нити крови, хотя порой и встречал тех, кого мог бы назвать своим ребенком. Их было не так и много, а со временем становилось все меньше и меньше.
Обрывались нити судеб, и полотно мира освобождалось от сомнительного дара проклятий.
Потому, когда в один из храмов, в которые люди без нужды заглядывать опасались, подбросили младенца, бог, пожалуй, удивился. Да. И заглянул в синие глаза. Узнал. Принял. Благословил, как умел, но… что еще он мог сделать? Забрать дитя в нижний мир, вырастить средь демонов-ону и заблудших душ, которые слишком прогнили, чтобы выдержал их Радужный мост? Научить срывать жизни?
Нет.
Он дал силы выжить. И приглядывал. И защищал, как умел, ибо даже жрецы его оказались не чужды страха и отвращения.
Ребенок рос.
И выглянул в мир. И сумел в мире зацепиться. Он был подобен колючему семени репейника и порой совершал поступки, которые и у мертвого бога вызывали неодобрение, но… рос и обзаводился знакомыми. И женщина, принявшая его — она пришла в храм просить о смерти мужа, — действительно позаботилась о мальчишке. Она поселила его в настоящем доме.
Наняла учителей.
И сама появлялась достаточно часто, чтобы мальчик привязался. Проклятым детям тоже нужно кого-то любить…
Я не могу спрашивать.
Я лишь смотрю на кроваво-красные поля, по которым бродят чудовища вида самого удивительного. Некоторые длинноруки, но при том лишены ног, что не мешает им споро перемещаться, ловить ускользающие обрюзгшие души. Другие подобны змеям. Третьи… я вовсе не желаю запоминать их внешний вид или попадать в мир, который прокляли сами боги.
А еще я знаю, кем была та женщина.
И зачем она взяла мальчишку.
И наверное, одно время он полагал себя ее сыном. Как я называла себя дочерью. Это… судьба? Дорога? Я не знаю. Знаю лишь, что когда она принесла ему свитки, написанные не на шелке, но на коже, он принял их с благодарностью.
Сила ничто, если не подкреплена знанием.
А она… она умела ждать и не стеснялась возвращаться в храм, куда принесла прядь волос и новое кимоно, которое приготовила мужу в подарок.
