Дом в Мансуровском

Только кто он, этот Юлин возлюбленный? Если он человек достойный – а в этом профессор не сомневается, – почему дочь их не знакомит, почему до сих пор не привела в дом? Он несвободен?

Впрочем, Юля не Маруся, это та – душа нараспашку, познакомилась с будущим мужем – и сразу в дом, на чай. Старшая всегда оберегала личное пространство. Что ж, и такую позицию следует уважать.

Только почему ему так тревожно и так неспокойно? Похоже, что старшая дочь – карьеристка, это неплохо. Да и времена наступают интересные, кому, как не журналистам, делать карьеру? И все равно тревожно, Юля отчаянная, смелая, куда ее занесет?

Профессор шел от метро, вдыхая упоительные запахи ранней весны.

Вот и родной дом, где все знакомо до каждой трещинки на потолке, до каждого пятнышка на обоях, до каждой скрипящей паркетины. Дом, где он вырос и прожил всю жизнь. Дом. Как это много – иметь свой дом!

Не без труда он поднялся по лестнице на третий этаж – да, жаль, что нет лифта, в молодости было все равно, а сейчас это уже не так просто.

В пролете между вторым и третьим этажом профессор остановился, перевел дыхание и двинулся дальше. У своей двери замер, прислушался. Тихо работало радио, доносились аппетитные запахи – к его приходу жена грела обед.

Он нажал кнопку звонка, и Ася в ту же минуту возникла у двери.

– Ты словно летаешь, – пошутил он, – как караулишь у двери.

– Чувствую, – ответила она. – Я тебя чувствую. Ну и часы – ты всегда точен.

– Точность – вежливость королей, – выпрастываясь из пальто, заметил Александр Евгеньевич.

Жена пальто приняла.

Из ванной он крикнул:

– Асенька! Надо достать что-то полегче! Плащ еще рано, а вот демисезонное синее в самый раз, в этом уже тяжело, дорогая, запарился.

– Достану. Ты идешь?

Конечно, он шел. На кухне было тепло, от кастрюли с супом шел пар, стол был накрыт, приборы, салфетки, нарезанный хлеб, мисочка с капустным салатом – витамины, блюдце с несколькими кусками селедки, посыпанной репчатым луком.

Профессор сглотнул слюну.

Надо же, есть совсем не хотелось, а как увидел такую красоту, так сразу понял, что голоден.

Пока он закусывал, жена наливала суп. Тарелка была старой, еще из маминого сервиза на двадцать четыре персоны. Матушка любила строгость и простоту, сервиз был белый, без золотых и серебряных окантовок и завитушек, с оборкой из мелких цветочков. Простой, а фирмы известной и качества отменного. «На века, – говорила матушка, – еще твои, Саша, дети будут им пользоваться».