Донор

Пусть он будет как неопознанный, — решил он. — Так будет лучше для его истеричной подружки. Лучше она будет всю жизнь надеяться и верить, что ее дружок Слава жив, чем будет знать, что он умер, — закончил он проникновенным голосом.

— Даша, скоро операция, — безапелляционно прервал ее «Евгений». — Мы обо всем договорились. Уже все решено.

— Да. Вы обещали, что у меня не будет проблем, — напомнила она нерешительно. От дрогнувшего голоса санитарки сквозило затаенным страхом.

— Не будет никаких проблем, — заверил ее «Золотарев».

Послышался звук закрываемой двери.

— Добрый доктор Айболит, — принялся мурлыкать «Евгений». — Он под деревом… сидит…

Парализованный Евгений седел буквально на глазах. По искаженно-осунувшемуся лицу ручьями лился пот, а тело током пронизывала обжигающая судорога.

Из глотки вновь вырвался клокочущий хрип, и «Евгений» удивленно посмотрел на обездвиженного мужчину.

— Ты все слышал, полагаю?

Подошел, наклонился, пытливо вглядываясь в каждую черточку, родинку, складочку, волосок донора.

— Я знаю, что ты меня слышишь, парень, — прошептал лжеврач. — И видишь. Но ты не можешь двигаться. У тебя компрессионный перелом позвоночника, ты парализован. Если даже выживешь, то станешь глубоким инвалидом, бесполезным куском мяса, который будет способен только жрать и испражняться. Кому ты на х…й нужен? Никому. Даже твоя шалава, что сегодня устроила истерику в регистратуре, долго не выдержит. Но ты нужен мне. Именно сейчас, парень.

Однако все эти слова так и остались бултыхаться в раскаленной глотке Евгения, как обломки тающего айсберга.

«Евгений» наклонился еще ниже, и их лица разделяли всего пара сантиметров. Золотарев ощущал запах этого жуткого фантома в хирургическом халате — запах лекарств и дорогого одеколона. А еще он чувствовал собственный запах.

Смрад ядовитых миазмов. Миазмов приближающейся смерти.

— Спасибо тебе, парень. Как там тебя, Слава? Ты мне очень помог, Слава.

— Сегодня ночью ты спасешь жизнь моей дочери, — сообщил призрак, подмигивая Золотареву.

Он замер, тупо глядя перед собой и слушая тревожный стук собственного сердца — похоже, оно вдруг поняло, что вскоре его принудительно остановят, и оно больше никогда не будет, как насос, качать кровь по разветвленным магистралям организма.

Под ухом продолжало надсадно пикать.

Золотарев зажмурился. Крепко-крепко, но слезы продолжали сочиться из-под сомкнутых век.

— Пока, парень.