Дориан Дарроу: Заговор кукол

Сзади донесся смех и окрик:

Сью летела, ног под собой не чуя. Скорей! Домой! В теплую конуру к камину, к девкам, что будут сонно ворочаться и ворчать, но от тепла их и голосов страх сгинет.

Вот и дом. И фонарь у входа горит, видать, скряга-Мелли раскошелилась на газ… Сью остановилась, переводя дух. В животе кололо, и в боку тоже. А сердце прямо заходилось, и оттого едва не встало, когда от фонаря отделилась тень и шагнула к Сью.

— Эй, ты чего? — спросила тень, сразу превратившись в Угрумую Фло. — Случилось чего?

Фло говорила, жуя яблоко.

Второе, примятое с одного бока, она протянула Сью. И от этого стало так хорошо, так славно, что Сью расплакалась.

— Ну-ну, — Фло неловко обняла и похлопала по спине. — Все будет хорошо…

Укол в шею Сью почувствовала и еще удивилась — откуда ночью осы? А потом туман вдруг прыгнул, накрывая, укутывая, нашептывая на ухо слова давно забытой колыбельной.

Спи, Сью, все будет хорошо…

Угрюмая Фло, доев яблоко, ловко закинула тело на плечо и шагнула в туман.

Черная карета стояла за ближайшим поворотом. Возле нее переминался с ноги на ногу толстяк в черных перчатках.

— И долго мне за тебя работу делать? — прошипела Фло, скидывая ношу на пол кареты.

— Но она испугалась…

— Ты бы еще на мо?биле сюда приехал.

— Знаешь, тебе лучше бы не думать. — Фло, плюнув в стеклянный глаз коня, протерла рукавом. — Если он узнает, что ты экипаж трогал…

— Он сам сказал, что можно, — толстяк, склонившись над лежащей девушкой, старательно обматывал запястья тонкой веревкой.

Связал он и щиколотки, а в рот сунул мятую тряпку.

— Можно, чтобы аппараты перевезти, а не… какой же ты дурачок у меня, — Фло вдруг улыбнулась и нежно прижалась к широкой спине. — На вот яблочко. И давай, уходи, завтра увидимся.

Она стояла и смотрела, как черный экипаж растворился в тумане, затем хмыкнула и, сгорбившись, побрела к дому. Одинокий фонарь у его входа почти погас.

Неожиданно это показалось дурным предзнаменованием.

— Глава 12. В которой в общем-то ничего важного и не происходит

Очнуться мне помогла пара пощечин, пожалуй, излишне крепких, что заставило усомниться в их необходимости.

Впрочем, сомнения исчезли в тот момент, когда в поле моего зрения появился Персиваль. Его лицо выражало искреннюю обеспокоенность и, как мне показалось, страх.

— Ты живой? — спросил он, помогая мне сесть.

Кажется. Во всяком случае щеки горят от пощечин, а поскольку мертвецы чувствовать не способны, я сделал вывод, что жив.