Дорога без возврата

Уж мне-то кое-что об этом известно. Отходишь в мрачный, бесконечный коридор.

– Твой господин кончается, поп.

– Сэр Тристан? Я молюсь за него.

– Чуда ждешь?

– Все в руце Божией.

– Нет, не все.

– Богохульствуешь, сын мой.

– Я тебе не сын. Я сын Фланна Кернаха Мак Катайра, которого датчане зарубили в бою на берегах реки Шаннон. Это, поп, была смерть, достойная мужчины. Фланн, умирая, не стенал: «Изольда, Изольда». Фланн, умирая, рассмеялся и окрестил ярла викингов такими словами, что тот битых три молитвы не мог хайла закрыть от изумления.

– Умирать, сын мой, должно с именем Господним на устах. Кроме того, погибать в бою легче, отмечу, нежели догорать в ложе, терзаемым la maladie[50]. Борьба с la maladie – это борьба в одиночестве. Тяжко в одиночку бороться, еще тяжелее умирать в одиночестве.

– La maladie? Плетешь, поп. Он отделался бы от этой раны так же напеваючи, как от той, которая… Но тогда, в Ирландии, он был полон жизни, надежды, а сейчас надежда вытекла из него вместе с больной, зловонной кровью.

Пропади ОНА пропадом! Если б он мог перестать о НЕЙ думать, если б забыл об этой треклятой любви…

– Любовь, сын мой, тоже от Бога.

– Как же! Все только и болтают о любви и дивятся, откуда такая берется. Тристан и Изольда… Сказать тебе, поп, откуда взялась их любовь, или как там это называется? Сказать тебе, что их соединило? Это был я, Моргольт. Прежде чем Тристан раздолбал мне черепушку, я саданул его в бедро и на несколько недель приковал к ложу. А он, едва очухался, затащил в то ложе Златокудрую.

Любой здоровый мужик поступил бы так же, случись ему оказия и время. А потом менестрели распевали о «Лесе Моруа» и обнаруженном меж ними обнаженном мече. Ерунда все это. Не верю. Сам видишь, поп, откуда взялась их любовь: не от Бога, а от Моргольта. И потому столько она и стоит, любовь-то. Эта твоя la maladie.

– Кощунствуешь. Говоришь о вещах, коих не понимаешь. Лучше б замолк.

Я не хватанул его меж глаз оловянным кубком, который пытался смять в кулаке. Удивляетесь почему? Так я вам скажу – потому что он был прав.

Я действительно не понимал.

Как я мог понимать? Я не был зачат в несчастье, рожденный в трагедии. Фланн и моя мать зачали меня на сене и наверняка получили от этого уйму простой, здоровой радости. Нарекая меня, они не вкладывали в мое имя никакого скрытого значения. Назвали меня так, чтобы было легко кликнуть: «Моргольт, ужинать!», «Моргольт, где ты, сучье семя!», «Принеси воды, Моргольт!» La tristesse? Хрен, а не la tristesse.