Дорога на две улицы

Ольга после очередного отказа «соседей» прижала Верку к стене и прошипела:

– Зашибу! Если в течение месяца не разъедемся – зашибу!

Верка отпрыгнула, испуганно заморгала, а потом взяла себя в руки:

– Зашибешь – сядешь! Суд у нас, слава богу, справедливый! Советский у нас суд! И за угрозу ответишь!

Ольга, стиснув зубы, пошла прочь.

Ситуация зашла в тупик. Машка с трудом уживалась с Гаяне, Никошины приступы повторялись, Елена сидела на успокоительных, Борис не справлялся с давлением, а Ольга словно окостенела от беспомощности и отчаяния.

Где выход? Может, Эля права – отравить?

Хорошие мысли у интеллигентного человека. А ведь никто бы не осудил. Даже суд нашел бы оправдание. Достаточно вспомнить Чехова.

Шутник был Антон Павлович, шутник.

А тут не до шуток, извините.

Обменные цепочки рвались, лопались, длинные пирамидки сложносочиненных обменов осыпались, как песочные домики.

Наконец терпение лопнуло – по Элиному совету написали заявление в милицию. Милиция отреагировала сразу.

Пожилой участковый, осмотрев комнату «молодых» и проверив документы, Елену успокоил:

– Будем привлекать. Во-первых, за содержание притона, а во-вторых, за тунеядство. Можем еще принудительно полечить – в ЛТП определим на месяцок. Только, Елена Сергеевна, поможет вряд ли. У меня на эти темы такой опыт…

И он тяжело вздохнул.

– Попробуем полечить! А вдруг!

Участковый с сомнением и осуждением покачал головой – дело ваше!

Никаких «вдруг»! Из лечебницы Миша вышел еще более озлобленным.

Бились они с Веркой теперь не на жизнь, а на смерть. Верка выскакивала в коридор и колотила в Еленину дверь. И опять вызывали милицию.

Однажды Миша толкнул Никошу. В коридоре, проходя мимо. Толкнул сильно, кулаком в правый бок. Никоша в ответ замахнулся. Но тут, на счастье, выбежала Ольга.

Ночью у Никоши был сильнейший приступ. Две «Скорые» с интервалом в два часа.

Это был край, конец. И Елена поняла, что больше так продолжаться не может.

Под Элину диктовку было написано заявление о пропаже крупной суммы денег и золотых вещей.

Заявление отнесли в милицию. Следователь Бобров тяжело вздохнул:

– Понимаю, обуза. Только вот по одному заявлению родственников в тюрьму мы – увы – не сажаем.