Дорога на две улицы

Елена так удивилась:

– Что ты! Это самые счастливые годы моей жизни! ТАК с Борей у нас не было никогда. И знаешь, – грустно усмехнулась она, – я ведь в первый раз в жизни не думаю о деньгах! И это такое счастье! Представляешь? Просто не думаю, и все. А как это выматывало, Леля! Жизнь прошла в постоянном стрессе – хватит ли дотянуть до получки. Хватит ли на новые ботинки и куртки вам, детям. Надо откладывать на отпуск. На новый холодильник. Надо, надо. Одну прореху закроешь – на подходе другая. А сейчас… Благодаря тебе… Такое спокойствие! Уселись на шею дочке и радуемся! Ужас-то какой!

И она грустно и заискивающе, словно извиняясь, посмотрела на дочь.

– Да я так рада, мамочка! – воскликнула Ольга. И, покачав головой, тихо добавила: – Вот просто не может больше быть радости для ребенка, чем такие слова. От родителей, мам! Понимаешь? Шерочка с машерочкой вы мои!

Подробностей не требовалось – этим было сказано все.

Про Сережу никогда не говорили – не сговариваясь, словно тайным голосованием на эту тему наложено жесткое табу.

Ольга понимала – любой вопрос или воспоминание разбередят душу родителей и, как всегда, накроют непереносимым чувством вины.

После пожара на Сережу подали в розыск – единственное, что было сделано.

А что можно было придумать или предпринять еще?

Провести символические похороны? Уверенности в том, что он сгорел в том страшном пожаре, не было. Спокойнее было думать, что Сережа в бегах. Тем более история жизни его матери этому не противоречила вовсе.

Значит, если жив и если в бегах – оплакивать некого.

И Ольга понимала, что так, как сложилось, лучше для всех без исключения. Только это продлило родителям жизнь – отсутствие этого человека в их жизни.

Думать об этом было горько и стыдно. Стыдно признаваться в этом даже себе.

Елена о Сереже вспоминала нечасто, от случая к случаю. Иногда, когда показывали по «обновленному» телевизору передачи про беспризорников, коих расплодилось в новых реалиях бесчисленное множество (говорили даже, что больше, чем после революции и Второй мировой), она тревожно и опасливо вглядывалась в их лица и облегченно вздыхала, когда репортажи заканчивались.

Тогда ее тоже давило чувство стыда – был человек, и нету. Вот и весь сказ. Никто не грустит, никто не печалится. Все облегченно выдохнули – нет больше его в их жизни. Нет такого родственника.

И никто так и не сумел полюбить этого несчастного ребенка.

Никто.