Дорога скорби

Ты узнаешь лошадь по натяжению поводьев, прислушиваешься к сигналам, понимаешь вибрации, говоришь с лошадью посредством рук. Эллис больше, чем кто другой, понимал, что означала для меня потеря руки, и в тот день он обрушил на меня самую жестокую кару за то, что я, как он считал, пытался лишить его славы, всеобщей любви.

Я не знал, как заставить их понять, что для Эллиса отрубать ноги лошадям стало наркотиком более сильным, чем все известные препараты, что риск и власть могут отравить и мне посчастливилось, что у Эллиса под рукой оказался только гаечный ключ.

Я не знал, насколько близок он был к тому, чтобы непоправимо повредить мне правую руку. Я только знал, что он, кажется, был на это способен.

Я не мог сказать им, что я пережил наяву свой кошмар и что меня до сих пор трясет от страха.

Я сказал им только, что Йоркшир разбил мне лицо гаечным ключом. Я немного рассказал им о своем бегстве при помощи дзюдо и все о мальчишке на скейте, мороженом и посадке в автобус на глазах у Йоркшира и Эллиса.

Арчи понял, что я не рассказал о многом, но не стал настаивать.

Чарльз озадаченно спросил:

– Но ведь они же ранили тебя, Сид?

И я почти со смехом сказал ему половину правды:

– Они безумно испугались меня.

Дэвис спросил насчет шропширского алиби Эллиса. Его коллега, королевский прокурор, был сильно озабочен тем, что адвокаты Эллиса сумеют не допустить вынесения приговора. Я объяснил, что у меня не было времени выяснить, в котором часу Эллис приехал на танцы.

– Кто-то должен знать. Надо просто поспрашивать местных, кто помогал парковать машины, – сказал я и посмотрел на Нормана. – Есть вероятность, что это сделает полиция?

– Некоторая вероятность есть, – сказал он.

– Обойдите пабы, – предложил я. Норман покачал головой.

– Времени осталось немного, – напомнил Дэвис. – Сид, ты не мог бы сделать это завтра? Завтра воскресенье. А в понедельник суд.

– Нет, Сид, не сможет. Всему есть предел.

Жена Арчи, прежде чем пойти провести вечер у своей золовки Бетти Брэккен, наделала гору сандвичей. Арчи скромно предложил их нам. Вкус сыра и цыпленка казался мне странным, как будто я впервые пробовал их. Странно, что опасность и ощущение собственной смертности делают со знакомыми вещами.

Ощущение нереальности не исчезло, даже когда я взял бумажную салфетку, чтобы вытереть пальцы.

Зазвонили в дверь.