Дорога в Китеж

Как я могу не повиноваться!

– Тоже еще Гамлет! – довольно громко процедил председатель судейского съезда и в ярости вышел из салона, даже не поклонившись хозяйке, что для всегда учтивого Эжена было невообразимо.

Евгения Николаевича давили бешенство и бессилие – отвратительнейшее сочетание эмоций. Приличных слов, способных выразить это душевное состояние, в русском языке не существовало, а матерных Воронцов не употреблял. Грубо ругаться он умел только по-французски.

– Pute de merde de con! – бормотал он, принимая у швейцара шляпу, плащ и перчатки.

Речь шла о спасении молодой жизни, об общественной угрозе, но стоило какому-то заезжему шарлатану напустить туману, и угас, как светоч, дивный гений, увял торжественный венок. Духовный отец либерализма напугался тени.

Держиморды вроде графа Толстого при всей их пещерности по крайней мере люди действия и не прячутся за красивой фразой, горько думал Эжен. Без экивоков заявляют: «Мы – хозяева, вы – собачья свора, вот вам плетка.

Воронцов метался по темным улицам, не помня куда и зачем идет. Поздние прохожие недоуменно оглядывались на приличного пожилого господина с седой эспаньолкой, который сам с собой жестикулировал и жарко говорил что-то в воздух.

«Моя жизнь прошла, а почти ничего не сделано, – сказал Эжен, остановившись, потому что уперся в решетку набережной. – Я банкрот, никчемник, пустоцвет».

И скрипнул зубами, теперь уже от отвращения к самому себе. Всё «я», да «я», только о собственной жизни и сокрушаюсь.

Между тем на город уже спустилась ночь. Евгений Николаевич испугался, что провалит и второе дело. Тогда совсем беда – и помыслить страшно.

Он огляделся, увидел, что добрел до Коломны, и полубегом кинулся к Садовой, оживленной даже в самое позднее время.

Остановил извозчичьи сани, велел: «К Холерному кладбищу».

Про Россию больше не думал. Была забота понасущней.

За нехорошей Лиговкой, в совсем уж скверных трущобах, где полвека назад закопали холерных покойников, Воронцов велел ваньке дожидаться и оторвал половинку «митьки», пятирублевого кредитного билета с изображением Дмитрия Донского.

Следовало обогнуть церквушку, свернуть во двор кожевенных складов, и найти там в дальнем углу барак.

Дух от сырых кож был тошнотный, граф зажимал нос платком.