Дорога в Китеж

– Закон прямо этого не устанавливает, но по династической логике регентом скорее станет следующий по возрасту брат императора.

– Владимир?! Но он для этого совершенно негоден!

– Вот и я об этом, – многозначительно молвил Виктор Аполлонович, а больше ничего говорить не стал.

Великий князь пришел в волнение.

– Нет, я с Сашей про это говорить не могу… – прошептал он, подумав. – Лорис? Чересчур осторожен, не захочет расстраивать царя…

– Если позволите, заговорить с его величеством на эту тему могу я, улучив правильный момент, – предложил тогда Вика.

 – Я не боюсь вызвать на себя гнев. Вы меня знаете много лет. Наши пути сходились и расходились, но вам известно, что я никогда не дорожил карьерой. Я до сих пор в том же чине, который получил еще при вас.

– Это верно, – кивнул Константин. – Я знаю, мой дорогой Арамис, что вы всегда были паладином империи.

– Пусть государь на меня рассердится. Пусть выгонит. Но кто-то должен поселить эту мысль в его голову.

Всё, что мне нужно, – ваше соизволение.

На глазах у великого князя выступили растроганные слезы.

– Когда вы это сделаете, мой верный мушкетер? – прошептал Константин.

– Завтра же. Приезжайте к обеду. Если у нас не будет возможности перекинуться словом, я подам вам вот такой знак. – Воронин почесал подбородок. – Это будет означать, что разговор состоялся и прошел успешно. Можете без опасений беседовать об этом с его величеством с глазу на глаз.

Из приемной генерал Черевин с любопытством наблюдал за загадочным перешептыванием.

– Благодарю вас, благодарю, – с чувством сказал великий князь и пошел к выходу.

– Вы уверены, ваше высочество? – громко спросил вслед Вика.

Тряхнул кулаком, что, очевидно, должно было придать секретарю твердости. Удалился.

– О чем это он? – с любопытством спросил генерал.

– Не спрашивайте, – озабоченно отвечал Воронин. – Это важное дело, касающееся только государя.

На следующий день, после обычного доклада по корреспонденции, перед самым обедом, Воронин, кашлянув, сказал царю:

– Ваше величество, я провел бессонную ночь… Я долго колебался, но в конце концов понял, что мой долг… Я… я считаю бесчестным кривить душой перед монархом. Мой долг всё вам рассказать.

Царь смотрел на бормочущего невнятицу секретаря, всегда такого четкого и бесстрастного, с удивлением.