Дорога в Китеж

Гибель не только России, но и ваша: это ясно для меня, как день. Вот, у меня тут в пакете целый меморандум с расчетами… – Он достал из портфеля листок бумаги. – Первого мая 1881 года выходит указ о созыве представительных комиссий. Страна узнаёт, что состоятся выборы в некую всероссийскую говорильню. Горожане приходят в ажитацию. Выбирают представителями тех, кто красно и задорно болтает. Среди крестьян, как всегда в подобных случаях, распространяются слухи, что царь-батюшка будет раздавать барскую землю, а баре хотят ему помешать.

Июнь-июль. Собирается съезд народных делегатов. Публика жадно наблюдает, ловит каждое слово. Еще бы! Такого на Руси никогда не бывало. Рукоплескать будут только тем, кто ниспровергает основы – ведь это так смело, так ново. И основы расшатаются за несколько недель. Всё пойдет, как сто лет назад во Франции, при созыве Генеральных Штатов. Скоро ниспровергатели удалятся в какой-нибудь «Зал для игры в мяч» и провозгласят свою партию. Либеральные министры и прогрессивный граф Лорис-Меликов окажутся для этой партии слишком умеренными. В столицах начнутся манифестации, беспорядки. В сентябре или октябре возьмут штурмом какую-нибудь Бастилию – хоть ту же Петропавловскую крепость, символ «деспотии». А крестьяне тем временем, не дождавшись земли, начнут брать ее сами: жечь усадьбы и убивать полицию, если та будет мешать.

– Но для пресечения безобразий есть армия.

– Армия? Она будет занята на окраинах. Едва там почуют, что самодержавная власть закачалась, сразу поднимутся Польша и Кавказ, заволнуются ныне спокойные Финляндия, Эстляндия и Лифляндия.

Ханы Средней Азии переметнутся к англичанам. Не успеем оглянуться, как на Аму-Дарье встанут британские гарнизоны. А что будет с вами, с государыней? То же, что было во Франции. Только для русской революции гильотина – слишком изысканно, у нас пойдут в ход топор и дубина…

Император слушал, растерянно моргая. На крутом лбу выступила испарина.

– Но… но может быть, истории так и надо? – тихо сказал он.

 – Принести в жертву нас, чтобы Россия могла… развиваться? Ведь та же Франция, пройдя через ужасы революции, сделалась сильнее?

Виктор Аполлонович привык считать царя человеком невеликих умственных способностей, но в этих словах, пожалуй, звучало величие.

– Сильнее?! – взвизгнул Победоносцев. – Это в чем же? В Содоме? Я уж не говорю о том, что Россия – совсем не Франция. Что французу хорошо, то русскому смерть.