Дорога в Китеж

Большущий, вроде Трансроссийской железной дороги.

Покосился на сутулую спину кучера.

– Нет. Давайте у вас. Так надежней будет.

– Эка заинтриговал, – сказал Портос, а Ларцев не сказал ничего – просто кивнул.

На квартире у Питовранова, лихорадочно блестя глазами, Воронин начал вот с чего:

– Вся конструкция российской власти держится на одном болте, имя которому Николай. Тресни этот болт, и вся чушь рассыплется. Настанет время Коко. Наше время.

– Не шибко свежая мысль, – удивился Михаил Гаврилович. – Понятно, что все передовые люди ждут не дождутся, когда Упырь сдохнет.

В чем состоит твой прожект?

– В том, чтобы не ждать, – отрезал Арамис.

– В решительные минуты истории все решают решительные люди. Как в марте 1801-го, когда несколько решительных людей прикончили полоумного папашу нашего Упыря. Сейчас как раз март. Хороший месяц для больших дел. Вспомните Цезаря.

У Мишеля с носа сползли очки.

– Я его ненавижу, всей душой, всем своим существом, – жарко заговорил Воронин. – Не как человека. Мне плевать, какой он человек.

Я его ненавижу как губителя государства. Как смертельную болезнь, иссушающую Россию. А ты, Мишель, разве ты не чувствуешь к нему ненависти?

Питовранов сдвинул брови.

– Я-то? Давайте я вам историю расскажу. Про одного моего приятеля. Я с ним подружился в свою первую петербургскую зиму, еще до вас с Эженом. Рыскал повсюду, приглядывался к питерской жизни, всё мне было любопытно. Побывал в одном доме, где читали вслух умные книжки и вели разговоры, по тогдашней моей дурости они показались мне скучными.

Больше я туда не хаживал, но с одним из тамошних завсегдатаев потом близко сошелся. Очень уж он славный был, этот Григорьев. Открытый, ко всем доверчивый. Жутко смешливый. Палец ему покажи – до слез хохочет.

– Почему «был»? Умер, что ли? Зачем ты вообще сейчас про него завел? – прервал Воронин, недовольный тем, что разговор свернул в сторону с такой темы.

– Сейчас поймешь. Я коротко. Людей, кто бывал в том умном салоне, скоро забрали. Всех. Донес кто-то, да еще и наврал, будто они заговорщики.

Григорьева тоже взяли.

– Погоди-погоди… Это какой Григорьев? Не тот ли, что проходил по делу Петрашевского?

– Он самый. Но имя Петрашевского мне ничего не говорило. Я знал только Григорьева. Его потом приговорили к расстрелу.

– Но ведь помиловали же.

– В последний момент. Уже привязанным к столбу, с мешком на голове. Григорьев от этой милости сошел с ума. Вчистую. Его пятый год держат в смирительной рубахе… Знаете, – Питовранов зажмурился.