Дорогой друг Декстер

Не покалечившись, мы добрались до перекрестка с федеральной дорогой и уже с нее съехали на бульвар Бискейн. Я набрал полную грудь воздуха и очень осторожно выдохнул его, когда Дебора, влившись в городское уличное движение, снизила скорость до нормальной."

"В радиоприемнике послышался щелчок и раздался голос Доукса:

— Ваше местонахождение, Морган?

Дебора взяла микрофон:

— Бискейн на уровне дамбы Макартура.

Последовала короткая пауза, а затем Доукс произнес:

— Он свернул к разводному мосту на Венецианской дамбе.

Прикройте вашу сторону.

— Вас поняла.

— Я ощущаю себя официальной личностью, когда ты так говоришь, — не удержался я.

— Что это означает?

— Абсолютно ничего.

Она обратила на меня суровый взгляд копа, но ее лицо еще было юным, и мне вдруг показалось, что мы снова дети, сидящие в патрульной машине Гарри и играющие в полицейских и грабителей. Различие состояло в том, что сейчас я выступал в роли хорошего парня, что, признаюсь, выводило меня из равновесия.

— Это не игра, Декстер, — сказала Дебора, поскольку, естественно, разделяла мои воспоминания.

 — На кону жизнь Кайла. — Когда она продолжила, ее лицо вновь обрело свойственное ему выражение глубокомысленной большой рыбы: — Я понимаю, ты скорее всего считаешь это чепухой, но Кайл мне небезразличен. Я чувствую, что… Черт! Ты вот-вот женишься, но по-прежнему ни черта не способен уяснить.

У светофора на Пятнадцатой северо-восточной улице Дебора повернула направо. Теперь слева от нас находилось то, что осталось от мола Омни, а впереди маячила Венецианская дамба.

— У меня плохо обстоят дела с эмоциями, Дебс, — сказал я. — А насчет женитьбы я, честно говоря, не знаю. Но мне очень не нравится видеть тебя несчастной.

Дебора затормозила рядом со старым зданием «Геральд» напротив стоянки маломерных судов и развернула автомобиль, чтобы мы могли видеть дамбу. Сестра немного помолчала, тяжело вздохнула и промолвила:

— Прости.

Это застало меня врасплох, ведь я сам готовился произнести нечто подобное, хотя бы ради того, чтобы смазать колеса нашего общения.

— За что, собственно? — Я мог бы облечь вопрос в более элегантную словесную форму, не потеряв смысла.

— Я не хочу ничего сказать… Я знаю, Декс, что ты другой. Я изо всех сил стараюсь к этому привыкнуть. Ты — мой брат.

— По усыновлению, — вставил я.

— Ты прекрасно знаешь, что все это — собачье дерьмо. Ты — мой брат. И я сознаю, что сейчас ты тут только ради меня.

— А вот и нет.