Словно каким-то образом Гламора узнала, что за шестнадцать лет жизни мне ни разу такого не говорили.
С первого дня нашего знакомства Гламора оценивала каждое мое движение по одной ей известным правилам этикета. Добрые слова, прозвучавшие из ее уст, привели меня в замешательство.
— Конечно, внутренняя суть значит многое, Эми. Но у внешней красоты тоже есть своя особая магия.
Она тряхнула волосами, и цвет их поменялся с темно-рыжего на светло-лавандовый и обратно. Потом она коснулась моих волос.
— Какими они были?
— Вам не нравится розовый?
— Когда я впервые увидела тебя, Эми Гамм, то именно благодаря этим розовым волосам поверила в тебя.
Ты справишься. Мы справимся.
— Правда, что ли, благодаря им?
Гламора сморщила нос, давая этим понять, что не стоит недооценивать силу волос.
— Когда Дороти появилась у нас в своем легком клетчатом платьице, я уже тогда понимала, что от нее будут одни проблемы.
— Вы знали Дороти, когда она только сюда прилетела?
— В то время мы с сестрой были еще вместе. Пока она не встала на сторону этой девчонки.
Думаю, никто, кроме меня, не почувствовал неладное, это ее милое личико настораживало. Но ты… в тебе нет ни капли слащавости, и волосы лишь подчеркивают это.
— Спасибо… наверное, — пробормотала я.
— Это комплимент. Я бы сказала, Дороти ужаснее целого миллиона Момби. Не знаю, как там в ваших краях, но у нас, в Стране Оз, сахар может стать ядом. — Гламора взъерошила мне волосы, как будто стряхивая этим движением мрачный образ Дороти, застывший у нее перед глазами.
— Я хочу оставить его. Мне нравится розовый, — сказала я, но слова прозвучали не слишком уж жизнерадостно.
Пальцы колдуньи пробежали по прядям, подбирая цвет. Сперва волосы стали голубыми, потом зелеными и, наконец, вновь розовыми, светлее облака сладкой ваты, насыщенными и такими блестящими, какими никогда не были даже мои натуральные. Я вдруг вспомнила, как красила волосы над раковиной трейлера всего за пару дней до торнадо. Я думала, что новый цвет волос внесет какое-то разнообразие в мою скучную серую жизнь.
И вот оно: моя прическа идеального розового оттенка, а перемен в жизни даже больше, чем можно представить.
Колдунья моргнула, и на моих щеках появился нежный румянец. Моргнула вновь — и губы покрыла темно-красная помада. Еще раз — и на веках изящными полумесяцами расцвели серо-зеленые тени. Снова — и ресницы, казалось, стали длиннее раза в два. И наконец на меня душем посыпались блестки.
Последние напомнили мне о Мэдисон.
