Твои типичные анекдоты и все такое, — она взмахивает рукой, словно это не так важно, а затем вздыхает, зажав нижнюю губу между зубами, и смотрит на свои колени. — Картер. Нам нужно поговорить.
— Оу, — усмехаюсь я. — У кого-то неприятности, — я останавливаюсь, увидев ее невпечатленное выражение лица. — Это было глупо. Не знаю, почему я это сказал. Это я. Я в беде.
Мне повезло, что Оливия находит мою глупость привлекательной, так я хотя бы вижу, как подергивается ее рот, когда она пытается не улыбаться. Я считаю это победой, как и каждый раз, когда ей не удается разозлиться на меня.
Но я хочу видеть полноценную улыбку, чувствовать, как она освещает меня, словно солнечный свет.
Поэтому я перестаю улыбаться и пытаюсь снова.
— Ты выглядишь великолепно. Так великолепно. Безупречно, правда, но ты всегда такая, — я приглаживаю волосы, а затем упираюсь подбородком в костяшки пальцев. — Ты сделала что-то новое с волосами? Тебе идет. Ты лучшая девушка из всех девушек, которые у меня когда-либо были.
Моя любимая.
Эти карие глаза опасно сужаются, прежде чем Оливия громко начинает смеяться. Мама от неожиданности подпрыгивает и радостно похлопывает в ладоши. Я тянусь к ней ногой, пытаясь оттолкнуть ее. Не получается, она слишком любопытна.
— Я единственная девушка, которая у тебя когда-либо была, — сквозь смех бормочет Оливия.
— Точно. — Очаровательная улыбка? Есть. — Потому что ты моя любимая.
Одна из моих любимых ее черт — это ее закатывание глаз, потому что я люблю ее нахальство, ее напористость.
Оливия прилагает чертовски много усилий, чтобы держать сверхчувствительную часть себя спрятанной от мира, но я ее вижу.
— Почему в моем доме так тепло? — наконец спрашивает она, покусывая пухлую нижнюю губу.
Я провожу ладонью по своей гордой, надутой груди.
— Понятия не имею, о чем ты.
Она моргает.
— Картер, ты купил мне печь.
Моя мама превращается в кошку, царапающую мои ноги, впиваясь ногтями достаточно сильно, чтобы вызвать у меня беззвучный крик, когда я прячу телефон и кидаюсь на нее, отталкивая ее от себя.
— Печь? — шепотом кричит мама. — Ты купил ей печь? — она хлопает в ладоши десять тысяч раз. — Я знала, что ты будешь самым большим подлизой!
— Заткнись, — шиплю я, швыряя подушку ей в лицо. Она уклоняется, подбирает ее и прижимает к груди, улыбаясь как дурочка. Она слишком заинтересована в моей личной жизни.
Я снова поворачиваюсь к Оливии. Это ошибка. Или, может быть, печь была ошибкой.
