Я ничего не мог с собой поделать: мысль о том, что Оливия так сильно замерзает у себя дома, не давала мне покоя. Я хочу заботиться о ней, как могу, и мне повезло, что у меня есть ресурсы, чтобы это сделать.
— Я не расстраиваюсь из-за тебя, Картер. Я просто в шоке. Сначала обед, потом цветы и записка, а теперь это. Это такой большой подарок. Ты уверен, что не хочешь, чтобы я вернула тебе деньги? Я могу откладывать понемногу с каждой зарплаты и…
— Ни за что. Тебе от меня. Это подарок.
Она фыркает, и я боюсь, что она снова заплачет.
Я плохо переношу слезы. Они заставляют меня чувствовать себя беспомощным и подавленным.
— Спасибо тебе большое, Картер. Мне жаль, что я списала тебя со счетов, когда мы впервые встретились.
— Не стоит, — я солгу, если скажу, что хотел бы, чтобы она делала это. Мы могли бы трахаться как кролики и любить друг друга все это время. — Все происходит так, как должно быть, по какой-то определенной причине. Если бы ты меня не отшила, этого могло бы и не быть. Я мог бы завоевать тебя на один раз и отпустить, — хотя я очень сомневаюсь в этом.
— Я уже не представляю свою жизнь без тебя.
Ее нижняя губа почти незаметно дрожит.
— Прекрати это.
— Что прекратить?
— Быть таким… — она проводит рукой в воздухе, словно подыскивая подходящее слово. — Идеальным.
Оу, привет. Моя грудь надувается от гордости.
— Вот почему они зовут меня Мистер Совершенство.
Мои любимые глаза шоколадного цвета драматично закатываются.
— Тебе повезло, что твоя милота сильнее твоего самолюбия.
— Из-за твоих слов я настолько самодоволен, — мой телефон гудит от сообщения о том, что я должен отвезти маму. — Прости, Олли. Мне нужно идти. Позвоню тебе вечером?
Она кивает.
— Я собираюсь прибраться в своем шкафу и выбросить все свои дырявые треники и термобелье, раз уж я не живу в тундре.
Я направляюсь к входной двери, где, слава богам, мама надевает туфли.
— Классно. Они тебе все равно больше не понадобятся. Мы будем спать голыми, чтобы я мог трогать тебя всю ночь напролет.
— О, Картер, ради всего святого, — хмурится мама, поставив руки на бедра. — Ты не можешь оставаться милым больше двух минут?
— Ты сказал это при маме? — Оливия прячет лицо за одной рукой. — Картер!
Я подмигиваю.
— Пока, тыквенный пирожочек. Ты мне очень нравишься.
Ее румянец усиливается до максимума, прежде чем она бормочет свой ответ, и когда я блокирую телефон и убираю его в карман, мама с укором смотрит на меня.
Я сую ноги в ботинки.
