Знаю только, что меня Димкой зовут, вот вроде и всё.
– Разума, что ли, лишился? – с сомнением покачал головой мужик. – Ну, на юродивого ты вроде как непохож, видали мы их. Хотя, ежели и правда башку о камни отбил, так всякое с того может быть. Вона, о прошлом годе Архипка в кабаке в ухо получил, так целую седмицу он потом не в себе был, как дурной ходил, всё трясся и ничего не помнил. Ну, истинно дурень дурнем. Опосля-то, он, конечно, отошел, но это уже дохтуру Порфирию Семёновичу спасибо али, может, травнице Ефросинье.
Поправили они его, а то так бы и блажи́л, такому ведь только и стоять возле церкви, побираться. Спаси господи! – и, повернувшись к реке, на противоположном берегу которой виднелся крест церквушки, размашисто перекрестился. – А ты сам, случаем, не нехристь? – покосился он на Димку. – Али, может, из этих, которые латинянской веры, ну, из бунтарей, которых из польских земель за Урал на каторгу гонят? А ну-ка, паря, перекрестись и крест свой покажи!
Димка вздохнул и, перекрестившись, достал с шеи свой нательный крестик.
– Гляди-ка, серебряный, – уважительно пробормотал мужик. – Мы то все тут с медными ходим. Можа, ты из купеческого сословия сам али и вообще даже из господ? Я же смотрю, как-то не так, не эдак ты разговариваешь, ну не как весь обычный и простой люд. Вроде и по-нашему, и вроде как отличный у тебя говор.
– Не помню я ничего, – пожал плечами парень. – А год-то сейчас, дядя, какой?
– Оо, – протянул собеседник, – ну и точно оглашенный. Одна тысяча осемьсот второй от Рождества Христова уже.
Первое июля у нас нонче. Считай, что самая макушка лета. Ладно, хватит лясы точить, пора переправляться, набрали уже вес, – кивнул он на паром. – Ступай вон по сходням, плату я с тебя за переправу брать не буду.
Азат, пока длилась эта беседа, уже успел завести на паром всех своих лошадей и теперь накрепко их привязывал к массивным боковым перилам из жердей. К берегу подошли ещё двое босых мужиков со связками ивовых корзин и охапками прутьев.
Ошарашенный Димка молча стоял на бревенчатом помосте.
Паром, чуть покачиваясь, потихоньку шёл вдоль натянутого между берегов толстого каната.
«Одна тысяча восемьсот второй год, одна тысяча восемьсот второй! – тукали в мозгу слова паромщика. – Как же так?! Не может этого быть! – кричало сознание человека из двадцать первого века. – А почему бы и нет? – царапала другая мысль. – Вот тебе и разгадка всех тех странностей, что он тут наблюдал. Никаким розыгрышем это объяснить было попросту невозможно.
