Три этажа, и в обе стороны тянется ширше, чем ограда у деревенского коровьего выгона. Махина, одно слово!
— Ладно. Ма-арка! МАААРКА!!! — рёв Варека эхом раскатился по дому.
Такое не то что глухой в лиге услышит, а мёртвый на погосте из могилы выпрыгнет! Ужас, как орёт.
— Чи-иво? — донеслось откуда-то сверху.
— Сюды иди! Новенькая у нас, — договорил Варек уже спокойнее.
Ох, лишь бы она была не злой!
— Значит, Син? Говоришь, шестнадцать тебе? Не врёшь? А девка иль баба? А то, может, из дома удрала, оттого что согрешила?
Я замотала головой, глядя на упёршую руки в боки краснощёкую тётку в застиранном сером фартуке.
— Ну ладно. Говори, что умеешь! Работа разная есть: стирать, убирать, готовить, за скотиной ходить, коров доить — у нас их четыре. А по вечерам, как народ выпить соберётся, все подавальщицами в нижнем зале работают. Ты считать умеешь?
— До двух дюжин, на пальцах…
— А писать? — В голосе тётки слышалось всё, что она думает о безграмотных неумехах.
— Не-а, — уныло призналась я.
— Ну-ка, посчитай, скока тут денег? — На прилавок передо мной высыпалась горка серебряных и медных монет. — И, если тебе дали серебрушку, а взяли два пива по три медяка, сколько ты сдать должна?
Я в растерянности уставилась на рассыпанное передо мной богатство. Сдать — это вернуть, что ли? А сколько в серебрушке медяков? Я ж не знаю.
— Мы с бабушкой своим огородом жили, — попыталась я объяснить ситуацию.
— Ладно, научишься со временем, — вздохнула тётка. — Давай сейчас покажу, где ты спать будешь.
Потом переоденешься, да за работу! Кормить тебя за так тут никто не станет. Что, другой одёжи нет? Ладно, дам. Но с получки, сама понимаешь, вычту. Иди за мной!
Спать мне полагалось в закуте под лестницей рядом с кухней, на соломенном тюфяке на полу. Пол был деревянным, а тюфяков почему-то было два.
— И запомни, никаких шур-мур с приезжими! С этим у нас строго! Попадёшься — тут же вышвырну. И если своруешь что — тоже за ворота улетишь. После того как отработаешь, разумеется.
Ох. Я уже жалела, что осмелилась сюда сунуться. Выходило, что я кругом виноватая, да ещё всем уже должна — и тётке Марке за серую полотняную рабочую рубаху, и Коржику за то, что меня привёл."
"В целом Марка была ничего. Баба как баба — лет под сорок, краснолицая, уже грузная, с широкими плечами и большой грудью. Одета в синюю юбку почти до щиколоток и голубую блузу с вышивкой по вороту. Поверх — фартук с большим карманом.
