Когда он целовал меня раньше, толком не удалось прочувствовать все до конца.
И вот теперь… Мне захотелось это сделать. Он же все равно в итоге придет в себя и успокоится… И отпустит. Так почему бы не воспользоваться ситуацией?
Воспользовалась…
Честно говоря, я думала, что, после Аргентины и, особенно, после твари Рассохина, я от прикосновений мужчин буду только потом ужаса покрываться… Но Антон Буров полностью опроверг эту теорию.
В первый раз, не скрою, был легкий обморок даже от неожиданности, но никаких непрятных эмоций я не испытала.
А вот сейчас… Сейчас вообще все по-другому было.
Его губы, такие жесткие, такие напористые, почему-то не приносили боли, его руки не терзали страхом и неминуемым продолжением… Нет. Он целовал так, как, наверное, все делал в этой жизни: словно через минуту конец света, и ничего, вообще ничего больше не будет.
Он и меня этим заразил.
А как иначе можно оправдать то, что я ответила?"
"И умирала от дикого, ни с чем не сравнимого удовольствия, и с готовностью прогибалась так, как требовали его руки, как настаивали его губы.
Голова улетала в сладком, безумном дурмане, жесткий мужчина, прижавший меня в холодной стене казался единственным важным ориентиром в этой жизни, и останавливаться не хотелось.
И думать о том, что сейчас он опомнится и прекратит, тоже не хотелось.
Я и не думала. И потом, только “боже, боже, боже”…
А потом…
Потом он оторвался от меня, но только для того, чтоб, горячо глядя мне в глаза, яростно рвануть сначала мое нижнее белье, а затем — молнию на брюках…
И именно в этот момент я начала понимать, что он, наверно, хочет продолжения… Однозначного…
Но…
Как же так? Как же… Боже… Боже, боже, боже…
— Нет, тут только я, Дракош, — серьезно сказал он, — меня зови.
И в следующее мгновение я поняла, что ощущает бабочка, которую резко насаживают на иголку.
Еще живую, трепещущую…
Он был… Большой. Или я внутри вся сжалась от страха и неожиданности? Не знаю, но я его чувствовала внутри себя очень остро, болезненно даже… Горячо до обморока.
Я все смотрела на него, не веря в происходящее. Не веря, что он сейчас меня… вот так… просто… Что прямо после ужасных событий во дворе… После гадких слов сволочи Рассохина… Что прямо у стены в предбаннике… Как так… можно… ох… боже-боже-боже…
Он рычит, и смотрит, так смотрит… Нельзя так смотреть, я же умру сейчас…
Я хочу ему это сказать, хочу хоть что-то сказать, кроме пресловутого “боже”, но он не позволяет.
