Затыкает мне опять рот грубым поцелуем и жестко двигает бедрами…
И после этого даже “боже” невозможно сформулировать в голове…
Все, что происходит дальше, подергивается флером красноты, безумия, сладчайшего дурмана, в котором я плыву… И не выплываю.
Тону, без мыслей, только ощущения остаются.
Телесное, самое низменное. И самое правильное в этот момент.
Он не спрашивает, не щадит, не останавливается, бешено вколачивая меня в прохладную, чуть шершавую стену. Его руки невероятно сильные, так легко держат меня на весу, даже подбрасывают чуть-чуть, ощущаю себя, словно на американских горках, когда невозможно найти опору.
И не нужна она. Все равно не поможет никак…
Я не могу понять, сколько это все длится, сколько он уже делает это все со мной, и не могу понять, в какой момент все внутри становится каменным, словно в ожидании чего-то… чего-то… Я не знаю, чего, я не испытывала такого никогда! Меня никогда так не брали, грубо, жестоко, жадно насыщаясь, не останавливаясь ни на мгновение…
Когда напряжение внутри разрывается на части словно вулкан, раня острыми осколками и заливая все внутренности горячей лавой, я кричу.
Вернее, пытаюсь кричать, но не получается, потому что жесткая ладонь перекрывает доступ воздуха. И не дает прорваться ни одному звуку. И эта вынужденная немота еще больше сводит с ума, меня трясет от удовольствия, котрое приносят острые осколки внутри и жесткие, болезненные удары его тела.
Уже в тумане кайфа, в тумане, в который превратилось мое тело, ощущаю, как он дико стискивает меня, не отрывая своего жуткого взгляда от моего лица, и кончает.
Жадно ловлю каждую эмоцию красивых, обычно таких надменных, презрительных глаз.
Сейчас они жгут. Все внутри выжигают.
Когда Антон аккуратно ставит меня на пол, все еще не отпуская, стискивая, вжимаясь, и тяжело выдыхает в шею, я ощущаю мгновенное опустошение. Руки, до этого судорожно стискивающие его футболку на плечах, бессильно опадают вниз.
Колени подгибаются, да так неожиданно, что, еще чуть-чуть — и рухнула бы.
Но Антон ловит, придерживает, смотрит в глаза опять, уже более осмысленным взглядом:
— Эй, ты чего?
Я открываю рот, чтоб хоть что-то сказать… И не могу.
Ни слова не вырывается, только жалкий, жалобный стон, которого сама даже пугаюсь.
— Ч-ш-ш-ш… — Он спокойно вытирает с моих щек слезы… Я плакала? Боже… Как глупо… — Тихо, тихо, Дракош… Ну, ты чего? Больно было?
Его пальцы скользят со щек к шее, как раз к тому месту, куда совсем недавно так удобно и определяюще легла его ладонь.
