Дрейф

Паштету укутанный снегом Академ казался нереально красивым. Мешало лишь чувство тихой неуемной тревоги, причины которой парень отыскать не сумел. А может, Гольцман был прав и он начинал дичать?

Поздним вечером, когда Комолкин уже вернулся с работы, снег повалил вновь. Густой, крупный, оседающий величественно и чинно. Если долго смотреть в его невесомую вьюжную глубь, начинала кружиться голова. Белый занавес был настолько плотным, что надолго скрыл от глаз и могучий сосновый бор, и ближайший из заселенных домов, и даже прожектор заброшенной стройки.

Хлюпая горячим чаем и глядя в окно на буйство подступающей зимы, Паштет размышлял, что ни за какие сокровища мира не хотел бы сейчас оказаться в сердце леса. Например, на зимовье, отрезанным от цивилизации, оставленным один на один с догорающим в «буржуйке» огнем…

Ближе к полуночи небесные запасы истощились. Прессуя тапочками наваленный на балкон пушистый ковер и кутаясь в пальто, Комолкин вышел покурить.

Во дворе было до неуютности темно, а единственным источником освещения остался мощный фонарь, круглосуточно освещавший проезд к брошенной стройке справа от высотки. Подступавшие к заасфальтированной автостоянке деревья казались строем вражеской армии, зеленомундирной, с белыми эполетами на плечах. Армия была готова к наступлению.

Недовольно нахмурившись, Паштет глубоко затянулся сигаретой и попробовал снова нащупать причину непрошеной хандры.

Тут же одернув себя: да какой там «дикие»?! Лес вокруг «Щаковки» был насквозь исхожен людьми и истоптан сотнями троп. И пусть он казался первобытным, чувство было обманчивым — трактора и подъемные краны давно изгнали из него всю сказочную нелюдь, а самыми страшными хищниками бора остались многочисленные белки…

— Эх, красота… — Шепотом убеждая себя под нос, Комолкин закутался в пальто.

И в этот самый момент заметил на краю леса человеческую фигуру…

Судя по первому впечатлению, это был мужчина. Одетый в нечто объемное и бесформенное, похожее на теплую парку с капюшоном, еще не совсем уместную по погоде.

Фигура стояла на самой границе бора, по щиколотку утопая в свежевыпавшем снегу.