По оной в конце-концов и схлопотал с комментарием:
– Не суетись, ты, окаянный, как вошка на блошке! Доведем до ведьмовского столба, не боись, – незлобиво, скорее, для порядка проворчал стражник и лихо подкрутил ус.
Эрден, уставившись на сию внушительную растительность, пропустил тот момент (впрочем, как и Илас), когда конвой резко остановился. Причина такой заминки была неожиданная. Нет, на пустой тихой улочке не ждала банда вооруженных татей (у конвоиров тоже оружие было, и отпор бы дали незамедлительно), и даже пятерки грозных колдунов (против козней оных имелся хоганов оберег – достань такой из-за пазухи да предъяви чернокнижнику злопакостному, аки зеркало – обездвижится враз) не значилось.
А был яркий, словно букет полевых цветов, брошенных на инистую серость мостовой, цыганский табор.
Он не шел, скорее, катился снежным комом под веселую музыку гитар и скрипок, звеня монистами, играя юбками, смеясь одному ему присущим смехом кочевой жизни. Чернявые красавицы-зубоскалки выводили:
Доханэ ли ёнэ ман,Тырэ калэ якхорья,Савэ гожо ёнэ,Савэ задорна ёнэ.
Несмотря на разудалую, вольную пестроту выделялся в таборе один. Бурый, косматый, в наморднике. Ему несподручно, непривычно было стоять на задних лапах. Да и зачем топтыгину, исконному хозяину дубрав и ельников, по владениям лесным на двоих своих ходить? На четырех-то сподручнее, опять же на дерево забраться… Но цыгане народ отчаянный… Украли медвежонка у матери да и вырастили, научили премудростям, как хождение подобно человеку.
Когда уговором, когда кнутом, а выдрессировали нужную науку. И сейчас мишка шел переваливаясь, раскачиваясь из стороны в сторону. Его лапы – в два раза больше, чем у любого из конвоиров – оставляли на мостовой следы, которые, впрочем, тут же затаптывались сзади идущими."
"– Гэ́нчьто, ай гэ́нчьто! – Седой цыган, пыхая трубкой, обратился к одной молоденькой чернявке, стрельнувшей глазами на заключенных. – Дыкхав, сколько мужчин охраняют одну хрупкую девушку и большого удальца.
И когда табор почти приблизился к ощетинившимся акинаками, цыганский барон, сверкнув золотой серьгой в ухе, наклонил голову и, прищурившись, произнес, обращаясь к капитану стражи:
– На дарпэ, не горячись. Дорога одна, ты камень, а я волна. Ты умный человек, по глазам вижу, не дай схлестнуться, дай обтечь кругом.
Капитан насторожился, но все же кивнул, давая опрометчивое согласие на «обтечь». Конвоиры убрали оружие в ножны по знаку командующего.
