А я, хоть на вид и миниатюрная, все же три с лишним пуда веса есть. Может, он раньше нормальный был, а сейчас сел на модную диету? Вот одни ребра и торчат». Придя к единственному и очевидному, как Вассе в ее состоянии казалось, выводу, лицедейка решила помочь Иласу советом:
– Плюнь ты на нее!
Блондин, слегка опешивший от решительного тона спасаемой, выпустил из руки повод лошади, которую вел. Девушка, рачительность которой была против такого пренебрежительного отношения к животине, купленной на кровноукраденный злотый, запротестовала:
– Да я не про лошадь, а про диету!
– При чем здесь это? – Илас, хоть и полагал женщин созданиями глупыми, но логику оных постигнуть порою не мог.
– Ну ты же на диете сидишь. Вот я и говорю – плюнь.
Блондин плюнул. Правда, не на диету, а на сумасшедшую девицу, которую бил колотун. Как только Илас вместе со своей ношей выбрался на берег, первым делом отвязал тюк с одеждой девушки от седла. Содрал с лицедейки мокрую тряпку, что еще в начале вечера была платьем, услужливо предоставленным всерадетелем, потом нижней сорочкой под одежду служанки, а теперь просто мокрым комом.
Завернув Вассу в тулуп на голое тело, принялся надевать на нее шерстяные носки. И лишь покончив с этой процедурой, стал одеваться сам."
"Лицедейка начала отходить. Мысли уже не так путались, и первой связной была: «Ненавижу. С сегодняшнего дня ненавижу дознавателей, всерадетелей и инквизиторов. И если удастся выбраться из всего этого, заживу тихой жизнью в каком-нибудь провинциальном городке.
Подальше отсюда».
Вассария понимала, что надо бы встать, нормально одеться и взобраться на лошадь. Но сил уже ни на что не было.
– Ехать сможешь? – требовательный голос. Почти приказ.
Сил, чтобы ответить что-то членораздельное, не было, и она лишь помотала головой.
– Дура, как есть дура.
С этими словами Илас, уже гарцевавший на лошади, подхватил девушку под мышки и усадил впереди себя на седло. Лошадь Вассы, уже привязанная веревкой к луке седла кобылы Иласа, шла рядом.
– И навязалась ты на мою голову, – сокрушенно пробормотал Бертран, пришпоривая свою вороную.
Тепло, что обнимало девушку, убаюкивало, как и мерная поступь лошади. Дрема пахла вереском, полынью и почему-то морозом. Хотелось просто окунуться в эти запахи целиком и не просыпаться. Васса смежила веки и не проснулась даже тогда, когда лошади под утро остановились у того, что полсотни лет назад было сторожкой. Сейчас этот стылый, обветшалый домишко даже охотники забросили.
