Другая улица

Стал им поддакивать: ну да, конечно, все правильно описываете, доктор, так примерно и было – от дикой жары мозги плавились и голова болела страшно, кружилась, перед глазами сначала разноцветные пятна плясали, чудилась всякая ерунда наподобие того, что неподалеку на бархане жираф стоит, в точности такой, каким я его в Московском зоопарке видел… А потом песок будто бы ожил, стал ползать в виде огромных блинов… Шикин? Так Шикина уже через час после аварии, когда поняли, что на рацию никакой надежды, товарищ лейтенант отправил назад пешком, с приказанием ориентироваться по колее, ему ж светлого времени хватило бы, чтобы добраться до наших… солнечный удар, говорите? А ведь выходит, что так, тьфу ты, черт, я ж в Туркестане год прослужил, должен был сообразить, да вот так как-то…

Одним словом, постепенно выздоравливаю.

Хорошо идет. Правда, они меня держали еще дней десять, беседовали каждый день – но колоть стали реже, и таблетками уже не закармливали. В конце концов не просто выписали – с формулировкой «годен без ограничений». И направлением обратно в дивизию.

Вот только когда я уже переодевался в свое, пришел тот, с тремя шпалами. Задумчиво так говорит: интересные дела, товарищ младший комвзвода, получается, что далеко не все мы знаем о солнечном ударе и его последствиях. Лейтенанта вашего за этот месяц удалось чуточку привести в себя, но он упрямо твердит, что на его глазах живой песок утащил вашего Шикина, что твари эти сторожили вас в броневике…"

"Ну, ешкин кот, может, так оно и есть.

А может, он меня проверяет, подлавливает. Нет уж, как бы там ни было, а держаться нужно прежней линии. Сделал я рожу валенком, плечами пожимаю: «я в вашей медицине, товарищ военврач второго ранга, совершенно не понимаю, вы уж сами разбирайтесь, а лично я теперь точно знаю и понимаю прекрасно, что весь этот кошмар мне после солнечного удара привиделся». Оч-чень пытливо он на меня посмотрел – но ничего не сказал, выпустил…

И двинулся я, согласно предписанию, в родную дивизию, под Тегеран.

Там и застрял ровнешенько на четыре года, почти день в день – четыре года да еще около недели. Сначала, как многие, рвался на фронт, написал не один рапорт, только всем рапорты сначала заворачивали, а вскоре отжучили так, что мы и писать перестали…

Стыдновато было потом, конечно. И от фронтовиков приходилось слышать… разное.