Вот как накопим – купим большой, с удобствами, в три комнаты. Или четыре, не хуже вашего. Тогда пусть мамка и замуж выходит».
Вера слушала и кивала.
В день Вериного одиннадцатилетия мама приехала с новым мужем. Так и сказала:
– Знакомься, Верочка. Это мой муж, Владислав Петрович.
Владислав Петрович был высоким, худым и очень похожим на лыжную палку. Короткий ежик серых волос, серые глаза, серое лицо, на котором все как будто слилось. И еще у него были потные ладони, которые он вытирал о штанину.
Бабушка радостно приняла нового зятя: сразу видно – приличный человек.
Дедушка вздыхал и, кажется, сомневался:"
"– Гол как сокол. Комната в коммуналке, алименты на двоих детей. Скромный инженер, что с него взять?
– А вот мы и поможем! – резко отозвалась бабушка и осеклась, заметив Веру в комнате.
Дед устало махнул рукой и вяло пробурчал:
– А кто, интересно, отказывается?
Вере не нравился отчим: вечно молчит, уткнувшись в газету. На речку не ходит, подмосковные водоемы, ему, видите ли, замусорены и отравлены.
Садом не увлекается – гастрит, фрукты противопоказаны. Лес не любит – комары. С дедом политических бесед не ведет, а бабушку как будто не замечает, как, впрочем, и Веру. Да и с мамой они разговаривают мало – так, перебрасываются бытовыми фразами.
В воскресенье, сразу после обеда Владислав Петрович начинал дергать жену:
– Инна! Ну когда мы поедем? Мне уже надоело, хочется цивилизации!
При слове «цивилизация» бабушка презрительно хмыкала.
А мама нервничала, что-то шептала ему, уговаривала остаться до вечера, говорила, что скучает по дочке, на плоском, как у камбалы, лице отчима застывала крайне недовольная гримаса.
– Конечно! – шипела на кухне бабушка. – Он же уже пообедал! Теперь можно домой!
Мама со вздохом переодевалась, подкрашивала ресницы и губы, втихаря плакала. Бабушка бросалась ее утешать:
– Главное – не пьет и не гуляет. Порядочный мужчина.
– Лучше бы пил и гулял, – тут же вставлял дед. – Повеситься с таким хорошо, а как жить – не знаю.
Мама обижалась, бабушка цыкала на деда, а Зоя уводила Веру из комнаты.
– Правильно Давид Григорич говорит, – нашептывала Вере Зоя. – Лучше уж никакого, чем этот. – Она кивала в окно, где под яблоней в плетеном кресле читал газету новый мамин муж.
Вере было жалко маму и жалко себя, потому что она вынашивала план в восьмом классе переехать в Москву к маме, в их комнату на Сокол, и школу оканчивать там. Но теперь планы срывались – жить рядом с отчимом? Нет, никогда.
