Дунайские волны

А вчера, когда мы проезжали через селение, на месте сгоревшего каркаса дома уже сверкал белеными стенами новый – строили его, как у староверов принято, всем скопом.

Липоване – русские староверы, переселившиеся в Добруджу сто лет назад. В отличие от болгар и греков, они вполне лояльны турецкой власти, а та их, в свою очередь, не очень-то и прижимает. Да, джизью – налог на иноверцев – платить приходится, но у липован никогда не отбирали детей в янычары, как у других христианских народов, и в их деревнях нет турецкой администрации.

Зато, когда требуется, они всегда накормят и напоят аскеров и выделят продовольствия на несколько дней. Ходят, конечно, слухи, что они и русским войскам помогали – но это-то понятно, они ни с кем не хотят ссориться.

Вот так и вчера – когда мы возвращались в Бабадаг и далее в Тульчу после успешного усмирения второго мятежа за последний год, в Славе вынесли из домов столы и накормили весь наш Легион. Выглядели они при этом хмуро – а как же иначе, если мы в очередной раз съели их недельный запас продовольствия.

Но в отличие от болгар с греками, никто и не подумал проверять, не отравлена ли вода, не из тухлого ли мяса и рыбы приготовлена еда, не добавили ли гостеприимные хозяева в нее чего-нибудь такое, отчего потом у всего войска начнется, извините за подробности, понос… И когда мы, согласно недавно полученному приказу Омер-паши, потребовали сдать все огнестрельное оружие до конца боевых действий, те подчинились – причем мы могли быть уверенными, что выдали все. Нам даже не пришлось обыскивать хаты, как это было у менее лояльных народов.

После усмирения первого мятежа в Добрудже – а он начался после того, как русские покинули здешние земли, а вернувшиеся турецкие войска начали грабеж христианского населения – нас определили в Тульчу, недалеко от Дуная и русских. Нас – это Славянский легион, созданный мною из местных славян – некрасовских и задунайских казаков, немногих малоросов-переселенцев и небольшого количества поляков, бежавших из родных мест после разгрома восстания тридцатого года.

К последним принадлежу и я – родился в Киевской губернии, отец мой – поляк, а мать – из запорожских казаков. Помыкался потом я во Франции и решил, что с большинством эмигрантов-соотечественников мне не по пути.

И было у меня две дороги – либо в Североамериканские Соединенные Штаты, либо в Османскую империю. Первое позволило бы мне сохранить веру, но вряд ли мне там удалось бы принять участие в борьбе за свободу своей отчизны.