Дурная

Белый маленький комок шерсти не простит такого надругательства.

– Хорошо, я буду звать тебя батей, – безрадостно пробубнил Леха, сунув котенка под пижамную кофточку.

– Папой, – протянул руку сыну Макар. Я вдруг почувствовала, что моим щекам стало горячо. – И поверь, если я обижу Даньку, я сам себе этого никогда не прощу.

Лешка шмыгнул носом и пожал поданную ему руку. Черт, я что плачу что ли?

Макар Боярцев– Я к этому не притронусь. Это же не съедобно. Там поди палочка кишечная, холера и тиф, – хмыкнул я, глядя на сына и жену, уплетающих за обе щеки шаурму, купленную в дурацком киоске.

Сына и жену? Черт, что происходит в моей жизни? Еще вчера я был свободным, самодостаточным и не жрал с газетки на замызганном уличном столике «концентрированный гастрит» завернутый в подозрительного вида лист бумаги. И, пусть я провалюсь на месте, если мне это не нравится. Сто лет я не чувствовал себя настолько живым.

– Ну и не ешь, – глаза нахаленка жадно уставились на жирный сверток в моей руке, будто это не он только что заглотил две такие же точно, огромные «язвы» и полведра газировки.

– Тебе станет дурно, – Даная взъерошила светлый пушок на голове Лехи, и он прищурился блаженно, как Люцифер, которому перепал сегодня с утра нехилый кусок говяжьего стейка. Белобрысый падшей ангелочек свистнул рибай с моей тарелки, пока я отвернулся на секунду, оставив меня голодным и злым."

"– Ну уж нет, это мой гастрит. Фиг тебе. Я никогда и ни с кем не делюсь едой, женщиной и машиной.

Уясни, лосенок, – рявкнул я, и вгрызся в подозрительную «вкусняшку». Боже, мне показалось, что я умер и попал в рай. Рот наполнился нежным мясом, соусом, кусочками овощей. Просто взрыв вкуса. Очнулся, осознав, что облизываю вымазанные пальцы. – Гадость какая, – простонал я, боясь, что не удержусь и сожру и промасленную бумажку.

– Ага, редкостная, гадость, – хихикнул постреленок. – Отрава. Тебя вон до припадка скособочило. Я ни разу не видел, чтобы мега шавуху проглатывали целиком.

Тебе, папуля, можно в цирке выступать с номером «глотатель шаурмов». Все факиры копыта от зависти пооткидывают. Куда им бедолагам с саблями своими. И, кстати, все ты врешь. Данька наша общая, так что придется тебе смириться, ты делишь ее со мной.

– Шаурм, шаурмей, шаурмов. Неважно. И вообще, зарубите себе на носу, я своя собственная, – нравоучительно поправила своего любимца Данька, сморщив свой конопатый нос. Ее бы я сейчас тоже проглотил, ей-богу.