Душа моя

В ответ на мои слова скривилась, недовольно протянув:

И, заставив мое сердце дернуться, с любопытством стрельнула глазами в распахнутую дверь. И замерла, и… тоже узнала. Фото «геройски погибшего» папы (лицо крупным планом) раньше стояло у телевизора, потом я незаметно убрала от греха — надоело.

— Па-апа? Д…дядя? — беспомощно перевела дочка взгляд на меня, привычно откручивая пуговичку-нос у пижамного медведя. Дернула её… на нервах, похоже. Или тоже в панике.

Вдох, выдох… Я справлюсь, придумаю… сейчас, секундочку мне только… миг один!

— Я твой папа, Анжела, — тихо раздалось от двери, и бывший перешагнул порог, оказавшись в квартире.

Прикрыл за собой дверь. А я прикрыла глаза, от всей души желая ему провалиться сквозь все слои бетонных перекрытий на пути к земле. Избавиться от него, удалить, как больной зуб, прекратить этот кошмар! Пока получилось только невнятно пробормотать:

— Бесславно почивший.

— Не спеши хоронить, Ира, — спокойно посоветовал бывший, не отрывая взгляда от Анжика.

— Ты сказала, что я умер?

— А должна была — что? — поинтересовалась я, отворачиваясь от него и обозначая так приоритеты. Обняла Анжика и притянула к себе. На нервах слегка мутило, мысли прыгали. И она тоже — сжалась в моих руках маленьким комочком недоверия и непонимания. Ну и с-сука ты, Маштаков! — скрипнула я зубами.

— Ты что — наврала, мам? А на слово друг другу верить?

Глазки пока сухие, а вот голосок подрагивает, в нем уже слезы.

Но слушает, смотрит… верит пока. Или хочет верить.

— Ну-у… верить мне, наверное, все-таки можно, — почти задохнулась я своей виной и ненавистью заодно. Присела перед дочкой, заглянула в глаза — мои глаза, темно-темно-серые, и попыталась объяснить:

— Рассказывать совсем маленькой девочке о том, что ее папа ушел к другой тете, а твою маму, когда ты еще была в моем животе, просто бросил и забыл, было бы неправильно. Это слишком сложно. Тогда ты не поверила бы, что так бывает — настолько жестоко и подло, такие вещи вообще трудно осознать и понять даже взрослым порядочным людям.

Тогда так было проще, а потом, когда ты подросла бы, я рассказала бы тебе… обязательно.

— Когда, мам? Я уже взрослая, — отвернулась она и, даже не взглянув на отца, пошла к своей комнате. Тихо прикрыла за собой дверь. Ладони сжались в кулаки, ногти больно вонзились в кожу и я зашипела рассерженной гадюкой:

— Она пошла плакать.