Дважды два

Мы старались сделать объяснения доступными пониманию шестилетнего ребенка, постоянно подчеркивали, что оба по-прежнему любим ее и навсегда останемся ее родителями. Мы заверили: в том, что мы решили развестись, она ничуть не виновата.

Как и в прошлый раз, говорила в основном Вивиан. Ее голос звучал ласково, но Лондон тем не менее разрыдалась. Вивиан держала ее в объятиях и пыталась успокоить.

– Я не хочу, чтобы вы разводились! – жалобно повторяла Лондон.

– Понимаю, детка, это тяжело, и нам очень жаль…

– Почему вы не можете просто жить вместе и радоваться? – всхлипывая, спросила Лондон.

Ее наивное непонимание вызвало такое острое чувство вины, что меня переполнило презрение к себе.

– Иногда это не получается, – попытался объяснить я, но этот довод даже мне показался бессмысленным.

– Потому и дом продается?

– Да, малышка, к сожалению.

– А где я буду жить?

Я бросил взгляд на Вивиан, безмолвно предостерегая: ни слова об Атланте! Выражение ее лица стало вызывающим, но она промолчала.

Я положил ладонь на спину Лондон.

– Об этом мы еще подумаем. Обещаю: что бы ни случилось, твоя мама и я всегда будем рядом, чтобы заботиться о тебе.

Наконец Лондон перестала плакать, хотя явно была растеряна и потрясена. Вивиан ушла с ней наверх, готовиться ко сну. Я перехватил ее, когда она спустилась и направилась к двери.

– Ну, как Лондон? – спросил я.

– Расстроилась, – ответила Вивиан, – но, по словам моего психолога, это нормально. С ней все будет хорошо, если, конечно, ты не станешь осложнять и без того непростой развод.

Именно это больнее всего ударяет по детям. Ты же не хочешь такой участи для родной дочери?

Я чуть не выпалил, что развод осложняю не я, но сдержался, понимая, что это не приведет ни к чему хорошему.

Вивиан ждали лимузин и самолет. Она собрала вещи, но на пороге помедлила.

– Понимаю, сейчас не время, – Мардж, и так далее… – начала она. – Но все-таки нам необходимо как можно быстрее уладить дело с соглашением.

Просто подпиши его, и с ним будет покончено. – На этом Вивиан закрыла за собой дверь.

С трудом подавляя гнев, я направился вверх по лестнице, чтобы почитать Лондон перед сном.

Она лежала в постели, ее глаза покраснели и опухли от слез, на меня она не смотрела.

В ту же ночь, впервые за несколько лет, она описалась в постели.

С первых же дней после нашего разговора Лондон стала непривычно тихой и почти все свободное время проводила в своей комнате.