А вот язык без костей, и ударить им можно очень больно.
– А ты, я не знаю, чем занимаешься. Может, лопатники снимаешь, а может, мужиков.
– Че ты сказал? – вскипел кривоносый.
– Не знаю, говорю, зачем ты себе зубы выставил, – жестко усмехнулся Спартак. – Может, в драке потерял. Может, нарочно... Шмару одну знаю, у нее зубов передних нет – так это спецом, чтобы на флейте играть. И мужикам приятно, и рот не устает...
– Ты!.. Да я! – запаниковал парень.
– Дырка ты, – сплюнул кривоносому под ноги Спартак.
– Слышь, Каюк, а че у тебя за дела с зубами? – с поддевкой спросил Антоша.
– Может, правда, на флейте? – гоготнул бровастый «кот».
– Э-э, че за дела, в натуре! Я честный вор!"
"Честный вор уже должен был драться за столь грубые и толстые намеки в свой адрес. Но Каюк в панике пятился назад, к параше, где мог спрятаться за телами стоящих здесь арестантов. Все правильно, это всего лишь сборная камера, этап отсюда раскидают по общим хатам. Антошу отправят в одну камеру, бровастого – в другую, а Каюк уйдет в третью, где, возможно, никто и не узнает о том, как его здесь обидели.
Проблема рассосется сама собой, а начнешь отношения выяснять, так реально могут опустить. И уже не поднимешься. В другой изолятор переведешься, и туда слух дойдет...
– Эй, Каюк, а чифирнуть? – засмеялся Антоша, глядя, как теряется в толпе «честный вор».
Но в ответ конопатый получил тишину. Может, потому и потерял интерес к своему дружку по этапу.
– Присядем? – спросил у Спартака Антоша, движением руки показывая на закипающую кружку с водой.
– Присядем.
Спартак сел на корточки, поставил перед собой сумку, достал оттуда маленькую пачку листового чая. Гобой «хабар» собирал, уж он-то знал, что нужно арестанту больше всего.
– О! Дело! – кивнул бровастый. – А то у нас шалфея в обрез...
Чай в условиях неволи ценился на вес золота, и здесь он имел такое же хождение, как деньги, сигареты, морфий и прочие блага. Впрочем, Спартак знал это не хуже Гобоя. В дисбате к чаю было такое же особое отношение.
– А тебя, Спартак, по какому делу приняли? – уважительно спросил Антоша. Как бывалый арестант, он понимал, что может разозлить Спартака таким вопросом или по меньшей мере насторожить. В тюрьме не принято лезть в душу и в уголовное дело.
– Мента приласкал.
– Не понял! – встрепенулся Улёт.
Он уже пришел в себя и сидел на корточках чуть в сторонке, хотя как бы и в общем кругу. Никто его отсюда не гнал, но и интереса никакого не проявлял.
