Холодный резкий ветер умудрялся дуть прямо в лицо независимо от того, в какую сторону ты поворачивался и куда шел, опровергая тем самым все базовые законы мироздания. Поэтому мы больше капюшоны руками придерживали, чтобы их с головы не сдувало. Правда, при этом промокали рукава курток. Так что в кабине опеля я ощутил себя если и не дома, то как минимум в гостях у хороших людей, только сильно курящих. И когда грузовик лихо докатил нас до подъезда РОППа, то есть «районного отдела приема поселенцев», из кабины выходить откровенно не хотелось, даже в такую короткую пробежку.
В холле учреждения мы увидели с полтора десятка растерянных и задумчивых людей, по виду явных новичков в Отстойнике, таких, каким был я совсем-совсем недавно. Похоже, что они ждали появления Милославского с лекцией, то есть совсем как я в свое время. Но профессор, видимо, запаздывал.
Дежурный в форме, сидевший за зарешеченной стойкой, отправил нас в архив, находившийся на первом же этаже, в дальнем конце коридора.
По пути столкнулись с невысоким мужичком в отглаженной, но сидевшей на нем, как на корове седло, форме.
– А, здорово! – с ходу узнал он нас. – Бирюков и Теодор Мальцев, если не ошибаюсь.
– Драсть, Сергей Геннадьевич, – поприветствовали мы его с ходу.
Это был Бочаров, тот самый, что «оформлял» меня в день моего провала в этот нелепый мир.
– Какими судьбами? – спросил тот. – Решили обратно попроситься? Так ничем помочь не могу.
Шутка эта была, похоже, у него дежурной, но мы вежливо поулыбались.
– Нет, нам в архив, запросик сделать, – сказал я.
– О чем, если не секрет?
Не думаю, что вопрос был продиктован чем-нибудь еще, кроме досужего любопытства, но я решил оставаться безукоризненно вежливым. Бочаров и мужик неплохой, и, глядишь, чем и поможет.
– На человека одного данные ищем, – сказал я. – Похоже, что погибшего.
– По работе, что ли? – уточнил тот.
– Да вроде как, – кивнул я, решив, что в сущности и не соврал.
– Ну пошли, я как раз в архив, – сказал он и пошел по коридору таким быстрым, несмотря на малый рост, шагом, что мы за ним едва поспевали.
Дверь в архив была покрыта бурым дерматином, прибитым гвоздиками с широкими медными головками, но стука пишущей машинки, доносившегося изнутри, она все равно заглушить не могла. Бочаров толкнул дверь и вошел, ну и мы следом, оказавшись в помещении, разделенном высокой стойкой на две неравные части, – малую для посетителей и куда большую для папок с бумагами.
