Двое среди руин

Устав от дороги, мы быстро поели, после чего я расстелил плащ-накидку на срубленные ветви и велел ей ложиться спать. Ната не отказывалась — мы прошагали не менее двадцати километров, если можно перевести в расстояние то, что приходилось на постоянные подъемы и спуски, прыжки и карабканье по кручам. Город настолько стал похож на скопище изломанных скал и холмов, что любое направление, которое не вело в степи, превращалось в испытание выносливости и нервов.

Сложив несколько досок крест-накрест, я насыпал углей между ними — способ, вычитанный или подсмотренный где-то, м как нельзя лучше подходящий в нашей обычной ситуации.

Можно практически не следить за огнем — доски и прочее топливо будут потихоньку гореть, согревая нас теплом и отпугивая огнем нежелательных гостей. Покончив с заботами, я присел на шкуру…

Я смотрел на лицо спящей девочки… Слишком безмятежное, слишком доверчивое и такое спокойное, словно нас не окружал совершенно чуждый, опасный и враждебный мир, а ее постель состояла не из наброшенных на ветки шкур, а мягкой и уютной перины.

Наверное, в ее снах, так и было — а жуткие картины настоящего исчезли, заслоненные приятными воспоминаниями. Но реальность заставляла меня вглядываться не только на Нату — я вслушивался в шорохи ночи, улавливая малейшие изменения от дуновения ветра, поскрипывания сухих веток и осыпающегося песка. Угар, пристроившись возле костра, тоже прядал чуткими ушами, не поднимая лобастой головы с лап. Пока все спокойно… Настолько, насколько это вообще возможно — после всего, что мы вынесли. И какой же далекой стала та, прежняя жизнь, размеренная и известная на годы вперед. В ней я не имел возможности, вцепится врагу в глотку, вонзить в него нож и увидеть чужую кровь на обагренных руках — а сейчас я убивал, защищая уже не только свою жизнь! Я чувствовал себя воином, охотником, бродягой и еще много кем. Но, прежде всего — человеком! И именно эта, страшная Катастрофа, сделала меня таким, каким я стал! Она же взяла за это самую большую плату…

И теперь, вглядываясь в подрагивающие ресницы девочки, я спрашивал себя — стоит ли это ощущение тех миллионов погибших, что лежат под руинами и землей?

Угар навострил свои уши, а затем мгновенно оказался на лапах.

Я проследил за его взглядом — пес уставился на темный силуэт нависшей стены.

— Тихо…

Положив стрелу на излучину лука, и, слегка изменив позу, я медленно повернул голову. Угар не лаял — вероятно, то, что потревожило нашего щенка, не представляло угрозы.