Двойная взлётная

Душевая кабину, открыв воду, сразу становлюсь под нее с головой, подставляя лицо горячему потоку.

Меня все равно колотит, судорожно всхлипываю, зажимая рот ладонью, держусь, не даю волю слезам и истерике.

Что это было? Как квалифицировать то, что произошло в небе на высоте несколько тысяч километров? Насилие или просто секс? Не могу определить, потому что совсем ничего не понимаю и не хочу понимать.

Не хочу думать и вспоминать, но не получается.

— Ну чего ты сейчас ломаешься? Не хочешь? Быть того не может. Дать выпить для храбрости, как тогда?

Артём шептал это все на ухо, зажав меня между уборной и диваном с наваленными на него сумками.

— Ну что ты, девочка, чего ты боишься?

Молчала, реально не знала, что делать.

— Шульгин, завязывай, хорош прессовать девочку.

— Я не прессую, я хочу ее, посмотри на нее, это же ходячий секс. Блондиночка с синими глазами и пухлым ротиком.

Бросила взгляд за спину мужчины, посмотрела на второго, Громов сидел на диване, только смотрел. А я понимала, что он ничем мне не сможет помочь, а сделает только хуже.

— Заебался, не могу больше.

Толкает в уборную, разворачивает лицом к зеркалу, упираюсь руками в раковину.

«— Постойте, это неправильно, отпустите… нет… не надо», — говорила громким шепотом, чтоб не слышали пилоты, хоть они и на другом конце самолета.

Мои жалкие попытки развернуться и оттолкнуть мужчину гасились на корню. Юбку задрали вверх, треск рвущегося нейлона колготок и я ощущаю настойчивые пальцы на обнаженной плоти.

— Посмотри, посмотри, какая ты соблазнительная птичка. Разве ты не понимаешь сама, как действуешь на мужиков, да еще в этой форме?

Мужчина зафиксировал мое лицо, но я тогда в своем отражение видела только панику, пытаясь выкрутиться из сильных рук. Но хватка была железная, а его пальцы продолжали растирать уже обнаженную плоть.

Глотала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Головой отчетливо понимала, что так нельзя, что этого не должно происходить.

То, что сейчас произойдет против моей воли, называется насилием.

— Какая нежная и гладкая киска, сука, крыша едет похлеще, чем от самой убойной дури, от тебя.

Шульгин шептал мне все это на ухо, дыхание горячее, по телу шла дрожь, а его пальцы продолжали настойчиво ласкать половые губы, скользить между ними, задевая клитор.