Нормальный мужик. Офигел уже, поди, со всех обстоятельств.
— Кто донос накатал известно?
— Ты только спокойно, ладно? — Чуватвует мой нерв друг.
— Демид, да не тяни, Господи! — Не выдерживает Алина. — Говори, чтобы я хоть понимала, кого ненавидеть!
— На прошлом месте работы у Алины был адрес родителей в личном деле записан. Твой дядька племянника подослал поговорить, припугнуть, кароче, не суть сейчас. Как понимаете, нашел он там не Алину, а Наталью. Которая с превеликим удовольствием рассказала о сестре все, что дети на самом деле не ваши… — разводит руками.
— Дальше — дело связей и денег. Которые стерва Ставронская очень любит. Ей увольнение по статье грозит. Вот, видимо, думала выслужиться перед нашим мэром.
С чувством бью кулаком по столу.
— Мрази… — зажмуриваюсь, переживая острую волну ненависти.
Я бы их просто убил. Физически. Голыми руками. Но, к сожалению, нельзя. Негуманно. Да и всех тварей не перетоптать. Это в крови захлебнешься. Особенно страшно, когда эти люди — твои родные.
Слышу, что Алина кому-то звонит.
Подлетаю к ней, отбирая телефон.
— Ты кому звонишь?
— Отдай! — Бросается на меня жена. — Я хочу ей все высказать! Отдай!
Ладони прижигают мне по лицу, да и вообще везде, где попадают.
— Нельзя, нельзя милая, — перехватываю я руки Алины и аккуратно заламываю, прижимая жену к себе. — Нельзя звонить. Они этого ждут. А звонком ты только подтвердишь, что мы неправы. Мы должны действовать так, будто это наши дети.
— ДНК тест мы не пройдем! — Скорбно шепчет Алина. — Как ещё действовать?
— Мы найдем способ забрать пацанов.
Я обещаю тебе, — говорю с чувством, но пока сам не понимаю, как это сделать.
Домой мы возвращаемся поздним вечером просто потому, что идти туда, где повсюду детские вещи и пахнет молоком, ни у кого из нас нет сил.
— Я не могу… — стоит Алина возле подъезда. — Меня тошнит. Я не могу туда пойти! Можно я здесь останусь? На лавочке?
Опускается на скамейку и закрывает лицо ладонями. Рыдает. Я достаю сигареты…
Сажусь рядом.
— Алин, возьми себя в руки, пожалуйста, — говорю тихо.
— Если ты не перестанешь меня морально так прессовать то я тоже сорвусь. Ей Богу, я близок взять табельное. Но что это изменит? Оставит вас одних? Или ночуя на лавочке в плюс три, ты хочешь оставить наших пацанов без матери?
Алина поднимает на меня лицо.
— Прости меня… — вытирает ладонями слезы. — Я все понимаю. Но остановиться не могу. Мне все время кажется, что они плачут. Зовут меня. Все время это мерещится. Саша он не кушает лежа.
