Староста проводил их до калитки, низко кланяясь. Он очень удивился, узнав, что замок будет ставиться в расчете на то, чтобы в случае чего за высокими стенами могли укрыться и жители деревень со скарбом и скотиной. Похоже, здесь подобный обычай не водился. И Хлодий готов был поклясться: сознание того, что придется не просто отрабатывать постылую барщину, а строить добрую защиту и для себя тоже, его потрясло. Значит, несколько дней все три деревни будут гудеть, только о том и говоря, а потом придут — и выстроят. И вал и ров, и добрый частокол в два человеческих роста, и башню.
И не пикнут, потому что делать будут не только для господина — но и для себя. А то, что господин в беде не оставит, они видели. Только что.
— Бертовин, Бери Хлодия и домой. — сказал Рамон, взобравшись в седло. — Хватит с него на сегодня, и без того как бы рана не вскрылась. С остальными сам поговорю.
— Одного не оставлю. — Ответил Бертовин.
— Я. На своей. Земле. И бояться мне некого.
Хлодий подумал о том, что достаточно напороться на недобитков, вроде сегодняшних — и пиши пропало.
Он даже открыл было рот прежде, чем вспомнил, что отроку подобает помалкивать, помня, что у него два уха и один язык, а не наоборот. И промолчал, увидев, как схлестнулись взглядами отец и господин, и как отец опустил глаза.
— Как прикажешь.
— Вернусь — поговорим. — Голос Рамона снова был спокоен, точно ничего не случилось. Бертовин кивнул, и развернул коня. Хлодий последовал за ним."
"Они долго ехали молча, Бертовин — занятый своими мыслями, Хлодий — ногой.
Но думать только о том, скоро ли кончится путь, было невыносимо: казалось что время просто застыло, издеваясь. И он спросил о том, что давно не давало покоя, набравшись смелости только сейчас.
— Отец, скажи: ты рад, что все так обернулось?
Бертовин ответил не сразу: долго глядел куда-то вдаль. Потом заговорил — медленно, точно припоминая что-то.
— Когда я был таким как ты то часто думал, что было бы, признай отец меня наследником: ведь я родился до того, как его жена выносила первенца.
Хлодий хотел было сказать что он-то тут при чем, он спрашивал не об этом — и прикусил язык в который раз за день. За отцом не водилось склонности к пустопорожним воспоминаниям, никогда он, подобно другим людям в возрасте не начинал петь о том что, мол, мы в ваше время… Неспроста он заговорил об этом, ой, неспроста…
— И даже проклятье меня не пугало тогда, оно казалось чем-то не имеющим значения — подумаешь все мы смертны, в а том возрасте каждый год — вечность.
