— Он вздохнул. — Стыдно признаться, приди тогда кто, и скажи: владей, я бы согласился не задумываясь, я бы… я бы даже согласился пойти против людей, что меня вырастили. Только потому что мне тогда казалось великой несправедливостью: моим единокровным братьям будет принадлежать все, а мне только и остается, что верно служить и не требовать большего.
Хлодий уставился на отца. То, о чем он говорил, было неправильным. Немыслимым.
— А потом я похоронил их. Одного за другим. Человек — странное существо, пока они были живы, я им завидовал, и только стоя над гробом понимал, что — любил.
Только мертвым уже об этом не расскажешь.
Он снова надолго замолчал.
— Не знаю, когда я понял, что оно того не стоит. Может, просто стал старше. Юности кажется, что лучше сгореть быстро, но ярко, а потом начинаешь ценить жизнь. Я не боюсь смерти, ты знаешь. Но… Я пережил братьев, пережил их детей…. Рамон последний. Я вижу, что мой сын стал мужчиной и, даст бог, увижу, как выросли внуки. А они уходят один за другим, и не остается даже памяти — лишь страницы в семейных летописях.
Нас помнят те, кто нас любит, а их дети растут, никогда не видя отца — не все, конечно, но много ли помнит ребенок? Не стоит оно того. Совсем не стоит.
Хлодий никогда не задумывался о таких вещах. Мысль о том, что изменись много лет назад какая-то малость — а в роду были случаи, когда бастардов усыновляли по всем правилам, когда законная жена не могла зачать наследника — и сейчас он сам мог бы водить людей под своими знаменами, была неожиданной.
И страшной. Он отчаянно замотал головой, отгоняя наваждение.
— А теперь выходит, что ты получишь то, чем я грезил когда-то. — продолжал Бертовин. Землю. Титул. Возможность смотреть людям прямо в глаза и не чувствовать себя ублюдком. И без проклятья впридачу. Так что, да — я счастлив. Но — сам-то ты чего хочешь?
Хлодий задумался. До сих пор жизнь казалась предсказуемой и размеренной. Сейчас…
— Я не знаю. Я думал… Пока буду ходить с господином, потом, когда… потом с тобой вернемся домой, буду возиться с мальчишками.
Смотреть, чему учишь их ты, учиться сам. Потом, может быть муштровать гарнизон, водить копье, когда то потребует сюзерен, как законный представитель несовершеннолетнего графа пока будешь ты, ведь так? Женюсь… А теперь — не знаю. Чернь говорит: жизнь господина беззаботна, балы, пиры да охоты. А я всегда видел совершенно другое, и…
— Многие господа тоже считают, что их дело — балы, пиры да охоты. — Заметил Бертовин.
