Рамон отклонился куда-то в темноту комнаты, снова выпрямился.
— Кончилось. Ну и бес с ним. И вообще, лучше вот так…
Он встал во весь рост в оконном проеме. Эдгар рванулся было ловить, если что, сообразил, что едва ли поймает и замер, не зная, что делать.
— Я хотел бы умереть не в своей квартире
А с бутылкою вина где-нибудь в трактире
Ангелочки надо мной забренчат на лире:
Славно этот человек пожил в бренном мире
Рамон пошатнулся, присвистнул
— Ууу, пожалуй и вправду, хватит. Ладно, пошло оно все…
Он тяжело спрыгнул обратно в комнату, и стало тихо.
Эдгар вздохнул, и пошел к себе.
Здравствуй.
Знаешь, я все таки решился: еду. Будешь смеяться: столько времени ушло на то, чтобы выбрать «да» или «нет». Мне не смешно. Стоило дожить до двадцати с лишним, чтобы вдруг осознать, что всю жизнь меня учили быть вежливым и добронравным, уметь подчиняться, неважно, господину или родителям. Но не делать выбор, и отвечать за его последствия. Где таким вещам учатся люди подобные тебе — бог знает.
Выбор и в самом деле был неочевиден. С одной стороны — помню, как однажды оказавшись на турнире, сопровождая господина, я мечтал, что когда-то и сам выеду на ристалище, и девушки будут хлопать в ладоши и бросать со своих мест рукава. С другой — я ведь так и не прошел посвящения, а, значит, буду сражаться не с рыцарями, а с такими же как я — и все знают, что чести в этом меньше. С одной стороны, нужно хоть раз в жизни понять, чего ты стоишь. С другой — турнир не скоро, к тому времени нам стукнет двадцать один, а ристалище — это не прогулка с девой при луне.
И раз за разом находилось вот это «с другой стороны». Все это время я чувствовал себя как тот осел между двух совершенно одинаковых морковок. Пока, наконец, не понял, что хоть что-то, хоть раз в жизни должен решить сам. Почувствовать, что я мужчина, а не выросший маменькин сынок. Я знаю, что мать запретит ехать — и, признаться, перспектива противостояния с ней пугает едва ли не больше, чем далеко не призрачная возможность не вернуться с турнира.
Но я устал подчиняться.
Не знаю, как ей сказать. Потому что прекрасно представляю, что будет: сперва запрет, потом крик, потом когда это не поможет — упреки и слезы — мол, она волнуется, а я совершенно о ней не думаю, потом ей станет дурно и все вокруг засуетятся. Приедет лекарь, пустит кровь. Она сляжет, вокруг нее захлопочут невестки, а я буду злодеем, который довел родную мать до такого состояния.
