— Нет, — чеченка экономно мотнула подбородком. — Не-е-т…
— Ну и дура, — перешел на русский Антон. — Сейчас сюда от брода притопает один твой приятель, которому есть что тебе сказать. Мне почему-то кажется, что он будет резать тебя на мелкие кусочки — и начнет с живота. А чуть позже подтянутся наши казачки. Тоже ба-аль-шие любители снайперих! Я от чистого сердца предлагаю. Не то чтобы ты мне нравилась — просто страсть не люблю таких зрелищ, когда над беременными издеваются… Так что — добить?
— Не-е-ет… — чеченка собралась с силами и выдохнула с кровавым бульком:
— Рожать… буду…
— Пф-ф-ф! — возмущенно фыркнул Антон.
— Совсем е…анулась баба! Какой рожать?! Кого рожать?! Тебя щас расчленять будут, мать твою!
— Это… это сын Беслана… — выплюнула чеченка с очередным сгустком крови. — Он… он должен жить…
— Какого еще Беслана? — возвысил голос Антон, обращаясь к лежавшему за перегородкой раненому салаге. — Гантамирова, что ли? Тоже конь еще тот — не вижу причин, чтобы как-то помогать его коханой, тем более такой вот…
— Беслан Сатуев, — индифферентно пояснил салага.
— Это его жена. Сатуев у них — большой человек, полевой…
— Не надо мне про Сатуева — сам в курсе, — поморщился Антон. — Много бы отдал, чтобы он сейчас на месте своей супружницы оказался. А то они все горазды за юбкой…
— Эн-ша! Эн-ша! — проревел подковылявший к «таблетке» метров на пятьдесят «притертый». Судя по тону, зацепило его весьма чувствительно, но недостаточно сильно, чтобы окончательно «выключить» — состояние, вполне пригодное для полноценного припадка бешенства, чреватого самой гнусной поножовщиной и прочими надругательствами.
— Где он?! Где этот пидар?! Только не говори, что ты его совсем завалил! Я его на куски буду рвать!!!
— Вообще-то он не пидар, — пробормотал Антон, отступая на шаг и направляя ствол карабина в голову раненой. — И не совсем «он»… Все, крольчиха, дальше тянуть нет смысла. Через полторы минуты твой приятель как раз доковыляет, тогда мне уже трудно будет оправдать свой поступок.
Если хочешь помолиться — давай, только очень быстро. Тридцать секунд…
Раненая вдруг ворохнулась всем телом, широко раздвинула колени и, уперев ступни ног в грань дверного проема, принялась тужиться, страшно хрипя и пуская розовые пузыри.
— Господи, боже ты мой! — невольно прошептал Антон, опуская карабин и отступая еще на шаг назад. — Да что же это такое творится…
— Рожает? — с каким-то нездоровым спокойствием спросил салага.
— Пытается, — Антон пожал плечами.
