Джульетта стреляет первой

Те, кто понимал: этюды Че́рни и сонатины Клементи – вне времени.

Педагог по музлитературе (всегда небогатая) теперь приходила в некрасиво заштопанных колготках, но по-прежнему вдохновенно защищала Сальери. Хор с удовольствием отставил хит прежних лет «С нами Бауман, пламенный Бауман» и разучивал «Аве Марию» Баха – Гуно. За диктанты по сольфеджио, как и раньше, нещадно ставили двойки.

А Леночкин педагог по специальности не стеснялся врезать линейкой по рукам, когда считал, что ученица халтурит.

Когда она обиженно вскидывала глаза, он усмехался:

– Можешь в милицию пойти, заявление на меня написать.

– Что вы, я ведь правда играла плохо! – лепетала девочка.

И начинала сначала, вкладывала в черно-белые клавиши душу, сердце, все силы.

Труд и талант брали свое. Все чаще Лене казалось – не она сама, но Всевышний движет ее руками.

По акустике старое здание – не чета новодельным концертным залам. Затихала музыка, но ее отзвуки еще долго витали под сводчатыми потолками.

Педагог дожидался полной тишины.

– Только дальше тебе куда, Лена? Оркестры разваливаются. Гастролировать негде – народ вместо Шопена на «Зловещих мертвецов» ходит.

– Ничего, – упрямо отвечала девочка. – Я для себя играть буду. И для вас.

Тогда учитель обнимал ее, утыкался носом в волосы, шептал:

– Как я хочу тебе помочь!

А Лена страшно стеснялась. Того, что юбка у нее стала короткая – из всех повырастала. Что еле видные пупырышки груди налились соком.

Он отталкивал ее. Бормотал, словно про себя:

Как-то раз педагог пригласил ее в консерваторию. Концерт был днем, поэтому Лене даже у родителей отпрашиваться не пришлось. Слушали «Времена года» Вивальди, потом шли по Большой Никитской (возможно, тогда она еще называлась улицей Герцена). Обсуждали оркестры – какому из них удалось сделать любимый обоими «Июнь» наиболее ярким.

Квартира учителя располагалась совсем рядом, в Среднем Кисловском переулке. И они оба намеревались просто послушать там редкую запись «Времен года» в исполнении Берлинского симфонического оркестра.

То, что произошло дальше, для него стало наваждением, мо́роком. А для Лены – первой, единственной и огромной любовью.

– Сколько ей было лет? – перебила Татьяна.

– Двенадцать. Как Джульетте.

– Двадцать семь. Это была не страсть старика-педофила к маленькой девочке.