Единственные

- Вот что ты творишь, девочка? А? – мужские глаза, ставшие едва ли не черными, внезапно оказались очень близко, а горячее дыхание обожгло щеку.

Лана задохнулась. Она висела в воздухе, удерживаемая только руками Захара. Никогда ранее она не чувствовала себя такой маленькой. Такой беззащитной. И, судя по реакции мужчины, желанной.

Этот взрыв, с которым не удалось справиться Захару, опалил её и увлажнил между ног. На ней были шелковые кружевные трусики, которые она сегодня тоже после ванны выбрала для… настроения.

И Лана точно знала – они промокли.

Лана, оправдывая себя тем, что не может дальше продолжать болтаться в воздухе, а вовсе не из желания ещё больше, ещё ближе почувствовать Волгарского, медленно притянула колени и обхватила торс мужчины ногами.

Захар приглушенно застонал, и его стон в тот момент ей напомнил рычание зверя.

Она не могла смотреть ему в глаза, иначе выдала бы себя с головой. А ей самой ещё предстояло во всем разобраться.

Есть ночь.

Есть Захар.

Есть её тяга к нему.

Пока на этом всё."

"- Лана, я не железный, - он говорил жестко, рвано. Слова вырывались из его груди шипением, опаляющим её кожу и вызывающим настоящий огонь в крови. В котором хотелось плавиться. Растворяться. Полностью.

– Я держался последние дни. Мать твою, я завалил себя работой так, что приползал домой, целовал детей, заходя к тебе в комнату, а на тебя не смотрел. И спать! Один! Ложился в кровать и проваливался в сон без сновидений! Я устал, черт побери, от твоих закидонов, девочка! В горах подпустила, дала, переспала со мной, а потом три дня шарахалась от меня, как от прокаженного! Меня даже Макар спрашивал, не трахнул ли я тебя силой, потому что, черт возьми, стоило мне приблизиться к тебе, как ты смертельно бледнела! Меня упрекал в насилии мой лучший друг! Наставник! Охренеть просто! Хорошо… Хорошо, мать твою, я отошёл в сторону. Думаю, отлично, у девочки шок, ей надо прийти в себя, слишком много на неё навалилось. Я даю тебе время. Не трогаю тебя. Лишаю своего общества.