Егерь императрицы. Гвардия, вперёд!

Ура господину подполковнику!

— Оба одно и то же говорят — и британец, и пруссак? — поднял глаза от бумаг на барона Потёмкин."

"— Оба, ваша светлость, — кивнул барон. — Подданный британской короны Джон Вилсон прямо указывает на военного атташе при нашей ставке Джона Хобарта, как на организатора недавнего нападения. От него он получил задаток для себя и своих людей, все инструкции и карету. Он же свёл его с пруссаками, где старшим выступал денщик прусского военного атташе барона Иоганна Альбрехта фон Корфа.

Пленный раненый как раз значится в слугах прусской миссии и прибыл в ставку недавно. Он, со своей стороны, тоже поведал об участии барона в организации нападения. Единственное, раненый был простым исполнителем и многого не знает. У пруссаков всё было завязано на денщике барона Корфа — Гюнтере. Но он, как вы знаете, погиб на месте засады. Все люди, участвовавшие в нападении на турецкого министра, были проведены по нашим учётам при регистрации. Их хозяевам не отвертеться, ваша светлость, — произнёс, глядя в глаза князю, фон Оффенберг.  — Прикажете готовить соответствующие бумаги?

— Все бумаги по этому делу остаются у меня, — произнёс глухо Потёмкин. — С офицеров, участвующих в сем деле, взять письменные обязательства о неразглашении. С нижних чинов достаточно и крестика в общем формуляре. Но доведите им, что тот, кто будет болтать, уйдёт в арестантской роте за Урал навечно. Что ты смотришь, Генрих? — сощурил он глаза. — Тут прямой повод для войны с двумя сильнейшими державами Европы.

Новой кровавой войны, а мы ещё со старой не закончили. Не время нам воевать, барон! России нужно хотя бы десять лет мира, чтобы оправиться. Матушке императрице я всё лично доложу. Если она сочтёт нужным, значит, даст ход этим бумагам, — погладил он руками пухлую папку, набитую исписанными листами. — В своё время. В удобное для нас. Если же нет… Ну что же, мы своё дело всё равно сделали, Генри. Британский и прусский атташе отозваны на родину и под ногами больше не мешаются, турки настроены по отношению к нам достаточно дружелюбно. Причём так, что можно диктовать им свои условия, и пора уже ставить точку во всей этой войне. Как же я устал!

Князь откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Нездоровится мне. Сил никаких нет.

— Вызвать врача, ваша светлость?! — вскочил на ноги фон Оффенберг. — Вам плохо?

— Не нужно врача, — покачал тот головой. — Тут болит, Генрих, тут, душа.