Не удивил, многие, судя по виду, считают меня несовершеннолетней, — я — Лёха!
— А, я Таня, — отвечаю рыжему, а сама на него и не гляжу,
— Привет, Костя!
— Ааа, — продолжает выручать сосед, — значит, Костя! А то он молчит всё время, я даже не знал, как и обращаться!
А я прохожу в палату к Константину,
— Ну, как ты? — он, по-прежнему напряжён. Кладу пакет с выпечкой на тумбу у окна, щётку с пастой тут же и, нагибаясь, целую в щёку. Она уже подёрнулась трёхдневной щетиной и немного колется. А мне кажется, это Костя превратился в колючего обиженного ёжика.
— Ну, так я побежал? — зачем-то спрашивает Лёха, про которого я, честно говоря, уже позабыла и, лишь способна, промычать,
— Угу, — потому что после моего неловкого поцелуя, Костя съезжает на край кровати, спуская ноги вниз и, упирается носом прямо мне в плечо. Волей-неволей, тянусь к его волосам и провожу рукой по голове. Хочу подсесть рядышком на край, но он, не поняв моего движения, думает, что отстранившись, собираюсь уйти, и сгребает своими огромными ручищами так, что оказываюсь в плотном кольце, и продолжает горячо дышать в плечо.
— Прости! — шепчу, потому что голос сейчас лишний, да и осипла вдруг моментально, — я не дождалась тогда. Тебя на перевязку забрали, а мне на автобус надо было. Я далеко живу. А потом пожар у соседей, и работа. У меня ещё одна работа, — я всё бормочу и не могу остановиться. Мне почему-то становится очень важно, необходимо объясниться и оправдаться перед чужим человеком, который вдруг стал совсем не чужим, — я ещё не ухожу, ты не бойся!
Он всё это время, не больно, но очень крепко сжимает меня в своих медвежьих лапах и сопит в плечо, так что рукав уже мокрый, а я испытываю настоятельную необходимость взглянуть в его лицо, чтобы определить, он меня понимает или нет.
И обхватив его большую голову, пробегаю ладонями по колючим щекам, а потом слегка приподнимаю подбородок. Взгляд!
Ни один мужчина не глядел на меня так! Впервые в жизни ощущаю себя красавицей, принцессой, богиней! Потому что в его одурманенных восторгом глазах читается такое счастье, что трудно передать словами! Не знаю, что он там понял, услышал из моих оправданий, но, похоже, прощена и похоже… сражена!
Сражена признанием самой себе! Плюхаюсь рядом с Костей на кровать, и молчу.
Теперь мы оба не в силах говорить: он-то понятно, а мне тоже сказать больше нечего. Наверное, моя физиономия — отражение Костиной, такая же дурная улыбка, которую нельзя укротить или спрятать, губы сами расплываются.
