Угомонить разбушевавшиеся гормоны, стоящий колом член и гудящие яйца, они и так с утра болели после наблюдения за тем, как брюнеточка обливалась водой из шланга. Вода стекала по телу, соски, ставшие твердыми горошинами, торчали сквозь этот, мать его, блядский купальник.
А потом она терлась им об меня на реке, так что член вырывался из шорт, готовый в бой, на любые сексуальные подвиги.
Никогда не замечал за собой такой реакции на девушек, к тому же на таких молодых. Считал себя сдержанным в эмоциональном плане мужчиной, который в тридцать три года умеет управлять эмоциями.
Нет, выпить было жизненно необходимо.
Первые три стопки пошли на ура, потом захотел сорвать свежего огурчика из теткиного парничка. Вышел из своего логова, вдохнул прохладного ночного воздуха полной грудью и выдохнул с трудом.
По двору в мою сторону медленно двигалась фигура, а собака, этот сторожевой грозный алабай, просто сидел и вилял хвостом.
Скотина такая.
Брюнеточка, это была она.
Ее фигурку не узнать было невозможно.
Светлый сарафан мелькал пятном в ночи. Она застыла на месте, было слышно, как тяжело дышит, а пес терся рядом.
— Грей, фу. Место.
— Ой.
— Вот тебе и ой. Ты все-таки утонула и явилась ко мне?
— Нет… я не знаю… я…
Отблагодарить, что ли, пришла? Ну, кто ее знает, эту молодежь, как у них это принято, вечером — я спаситель, ночью — принимаю ласки от спасенной.
Что за чушь только не полезет в голову с перепоя.
— Напилась?
— Нет.
— Сегодня можно, в день рождения можно все.
Не удержался, поцеловал снова, обхватив лицо одной рукой, так по-животному, проникая в рот языком, всасывая губы, тут же облизывая их.
Рядом с ней во мне просыпается некий дикий зверь, он хочет взять, терзать, вонзаться клыками и ногтями в нежную плоть.
Это точно недотрах.
Месяц не было секса, как Ева выдала, что нам надо расстаться, ей духовно расти, собрала чемодан и укатила с подружками на папины деньги в Сочи.
У девочки знакомый вкус на губах, улыбаюсь, облизываясь, словно попробовал сладкую конфетку.
— Что пила? Самогон?
— Да, — отвечает с легким стоном, прижимаясь ближе, снова чувствую ее твердые сосочки сквозь тонкую ткань. — Пашка сказал, первак.
— Хорошая вещь. А кто у нас Пашка?
— Сын кузнеца.
— Романтично. На сеновал уже ходила?
— Сеновал? Нет, он Зойкин парень.
Даже как-то отлегло, что этот сын кузнеца — не ее ухажер.
Она что-то там пробубнила, не разобрал, лишь подхватил на руки и понес в свою берлогу получать награду за спасение.
