Её несносный студент

Вот так, проводить время с ними мне нравится, ужин готовить, глядя на девчонок. На малявку, старательно отковыривающую шелуху, на Ксюшу, у которой сейчас дым из ушей пойдет, и просто наслаждаться, ощущать себя по-настоящему счастливым, живым, что ли.

— Катюш, там твои мультики уже идут, иди пока посмотри, мы тебя позовем, когда готово будет, — Ксюша ласково обращается к дочери, когда, наконец забросив все в большую высокую сковороду, я накрываю ее крышкой, убавляю огонь и оставляю томиться.

Катя не спорит, словно чувствуя настроение матери, молча слезает со стула и убегает из кухни.

Стоит малявке скрыться за дверью, Александровна переводит на меня свой фирменный взгляд «строгой» училки.

— Егор, ты… ай, что ты…

Договорить она не успевает, не желая слушать очередной бред из серии «ты слишком торопишь события», я подхватываю ее за талию и сажаю на стол, широко разводя ноги.

— Лучше помолчи, Александровна, иначе я прямо сейчас выполню данное тебе в прошлый раз обещание.

Она сначала смотрит на меня недоуменно, а потом вспыхивает, словно спичка, краснеет до ушек своих красивых.

Помнит, конечно, помнит. Я прямо здесь ее взять обещал, на столе, и я бы взял, с удовольствием взял бы все, что мне полагается, но на сегодня достаточно, для нее достаточно.

Наклоняюсь, целую ее в губы, понимая, что только так можно остановить готовящийся вылиться на меня словесный понос. И Ксюша меня не разочаровывает, сдается почти сразу, обнимает, отвечает на поцелуй. Моя, блядь, только моя.

— Ксюш, просто научись мне доверять и прекрати во мне сомневаться, — шепчу, с трудом от нее оторвавшись.

Она смотрит на меня как-то жалобно, беззащитно даже, но сказать ничего не решается.

— Я все сделаю, малышка, все, слышишь, для тебя все сделаю, — не сдерживаюсь, покрываю поцелуями ее лицо, просто кайфуя от того, что она рядом, что она моя. — Я в лепешку расшибусь, Ксюш, ты только не сомневайся, слышишь. Я же… Я, блядь, тебя люблю, Александровна.

Когда слова лишние...

Я сам не понимаю, как умудряюсь произнести эти слова вслух, вот так просто, совершенно открыто.

И теперь, глядя на абсолютно растерянную Александровну я в очередной раз убеждаюсь в том, что мне дико нравится ее смущать, вгонять в ступор и с улыбкой наблюдать, как расширяются зрачки, розовеют щеки, как размыкаются припухшие от поцелуев розовые губки. Чувствовать, как учащается ее дыхание, как тонкие пальчики острыми ноготками впиваются в мою кожу.

Ее потерянный взгляд — высшая награда.