Елена Троянская

— Если одна любовь вступает в противоречие с другой, это может быть причиной страдания — и молчания, — ответила я.

Агамемнон нахмурился. Я уже была не рада, что привлекла к себе внимание, но как могла я молчать? Его заблуждение может привести к кровопролитию, ведь он собрал своих гостей в надежде, что они послужат ему своими мечами.

— Если троянцы не откажутся от своих обвинений, мы ответим им военными кораблями и мечами! — воскликнул Агамемнон и огляделся вокруг: кто присоединится к нему.

Раздалось несколько довольно вялых криков.

— Троянцы зазнались, — сказал Терсит. — Окопались около Геллеспонта, не дают нам торговать на всей территории, не пускают к Черному морю. По мне так лучше б они исчезли.

— Троянцы не собираются исчезать. Они так и будут торчать, как колючка у нас в боку, пока мы сами не смахнем их, — заявил Агамемнон.

— У троянцев много союзников среди соседей, — заметил Диомед. — Они могут прийти им на помощь.

— Хватит! — вмешался Менелай. — Вы рассуждаете так, будто война объявлена. А для войны с Троей у нас нет ни причины, ни предлога.

И, честно говоря, дешевле платить торговые пошлины, которые они назначают, чем снарядить армию. Таковы законы торговли: обмен, налоги. Своим расположением у Геллеспонта троянцы обязаны богам, так же как мы своим на Эгейском море. Мы должны уважать волю богов.

В зале поднялся глухой ропот, хотя Менелай говорил спокойно и рассудительно. Собравшимся не нужны были разумные возражения — по крайней мере, не этим зимним вечером, в полумраке, разрываемом всполохами факелов.

— Значит, ты хочешь посиживать в своем огромном дворце в Спарте, греть бока у очага, не совершив ни одного подвига, и умереть стариком, о котором на похоронном пире и спеть-то будет нечего? — воскликнул Диомед.

Я почувствовала, как Менелай напрягся. Он не сразу нашелся что ответить.

— Мне кажется… — подыскивал он слова. — Я думаю, лишь от воли богов зависит, будут на наших похоронах петь о подвигах или нет. Каждый должен испить ту чашу, которую послали ему боги. И мирная жизнь — тоже подарок богов.

— А я могу налить в свою чашу чего пожелаю! — крикнул Диомед и высоко поднял золотой кубок.

— Но эту чашу ты получил от других, — опять раздался мой голос: меня вывела из терпения его самонадеянность. — Возможно, ты не так свободен в своих действиях, как воображаешь.

Диомед уставился на меня, потом перевел взгляд на Менелая, как бы говоря: «Уйми свою жену».

— Оставьте в покое дряхлого Приама, — послышался голос с другого конца зала.