Эм + Эш. Книга 2

Он просто видел угрозу и реагировал на эмоциях, прямо, в открытую, как привык. И всё испортил. Потому что Эдика это только накручивало и угнетало, вон как он сорвался под конец. Опозорил их при гостях. Что те подумали? Как пить дать сплетни теперь пойдут. Единственное, это помогло Веронике найти верный путь — осадить отца и затем вести себя с тактом и пониманием, в общем, предстать в глазах любимого бескорыстной, доброй, благородной.

Да, благодарность не самая крепкая связь и отнюдь не самая желанная, но это временно.

Пока продержимся на этом, — настраивала себя Вероника, — а там вернём всё, что эта проклятая официантка выбила у неё, выхватила так нагло и бесцеремонно. Точнее, попыталась выхватить. Потому что он ведь ещё тут, с ней, а своё Вероника никогда никому не отдаст.

Сегодня вечером она ведь тоже не спала, притворялась. Но обняла его, легла на плечо и замерла, стараясь понять его чувства. Но он вдруг сбросил её руку и встал.

Ушёл на кухню. В общем-то, что такого? Может, попить? Сейчас вернётся. Но время шло, а он оставался там. Сидел неслышно, неподвижно и не включал свет. Невыносимо!

Всю субботу Шаламов пребывал в какой-то прострации — наверное, сказалась бессонная ночь. Вероника с деланной весёлостью порхала по дому. Мозг против воли вёл идиотский отсчёт: двенадцать часов без Неё, пятнадцать, двадцать…

Ночью же он снова торчал в тёмной кухне до самого рассвета.

Сон не шёл. И ещё почему-то стали вдруг неприятны прикосновения Вероники. Даже не то что неприятны, а непереносимы. Хотя с чего бы? Он ведь к ней действительно очень хорошо относится. Ценит её. А вот поди ж ты — она льнёт, а его прямо передёргивает. Пытается его распалить, а ему только тошно становится. И объяснить ни ей, ни себе ничего не может.

В воскресенье вечером нагрянул в гости Гайдамак. И сомневаться нечего: с проверкой — убедиться, что Шаламов при Веронике, а не где-нибудь неизвестно где с официантками всякими.

Шаламов с ним даже разговаривать не стал. Видеть его не хотел. Закрылся в своём «логове» — так Вероника называла ту единственную комнату, которую не тронула, не попыталась обустроить и украсить. Потому что чувствовала — ему это не понравится. Хотя поражалась, зачем ему вообще этот убогий совковый хлам.