Эра негодяев

Видишь, весь в грязи?

— Да это его колесом просто придавило! — Начал было возражать сержант.

— Это ты так думаешь. А я вот уверен, что пластмаска эта выброшена за ненадобностью каким-нибудь 'жигуленком' еще прошлым летом, а всю твою шерлокхолмсовщину можешь засунуть себе сам знаешь куда. Все, свободен! Постой, дай-ка сюда свой вещдок. — И, взглядом подавив неуверенную попытку сержанта возразить, забрал у того злополучный фильтр. — А теперь иди, помогай ребятам готовить машину к эвакуации.

Мисс Марпл, понимаешь…

Боже, как больно…. Зачем все это? Он все равно умрет, так зачем они его мучают перед смертью? На нем места живого нет, все тело горит, ниже пояса — чужой, неуправляемый кусок плоти. И как все болит! Каждый вдох даётся с немыслимым трудом, в лёгких постоянно что-то всхлипывает, и каждый выдох — мгновение резкой, невыносимой боли… Уж лучше бы они его добили, зачем же мучить?

Что хотят от него эти люди в белых халатах? Зачем приподнимают над койкой его израненное тело, зачем тыкают в него иголками? Разве мало ему досталось уже? Разве не заслужил он того, чтобы спокойно умереть? Боже, как больно! Перестаньте трогать бинты — неужели вы не понимаете, что каждое прикосновение к ране вызывает жуткую резь в груди? Дайте мне отдышаться, дайте мне еще чуть-чуть воздуха… мне так его сейчас не хватает!

Перевязка? Что перевязывать? Идиоты они, что ли? Дайте мне спокойно умереть! Боже, не тревожьте рану на груди! Господи, ну почему он до сих пор не умер? Почему эти изуверы продолжают его переворачивать с места на место, менять бинты и повязки, смазывать горящие огнем раны каким-то ядовитым, скверно пахнущим веществом? Дайте мне спокойно умереть!

Ушли.

Слава Богу, можно немного передохнуть. Как же они замучили его своими перевязками! Теперь он хорошо понимает, что такое пытки. Сколько длиться это его медицинская Голгофа? Чёрт его знает, неизвестно, сколько он провалялся без сознания. Где-то шестой день уже… Или седьмой? Вот черт, даже не знаю, какое сегодня число. Спросить разве что у сиделки?

Повернул лицо к равнодушно взирающей на него пожилой матроне, спросил:

— Ханьядика ван ма? — и сам удивился слабости своего голоса.

— Aprilis huszadika van. — бесстрастно сообщила сиделка.